Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 23

— Это я.

— Чиновник для особых поручений барон Геккель. Прошу в карету, ваша светлость. Генерал Бенкендорф желает вас видеть.

Он говорил сухо, официально, будто зачитывал приговор. И ждал, вероятно, немедленного исполнения. Но я решила его удивить и сразу расставить приоритеты, хотя внутри у меня всё тряслось.

— Одну минуту, барон, — произнесла я с уверенностью, которой не ощущала. — Мои вещи и служанка. Без них я никуда не поеду.

Геккель смерил меня взглядом, в котором читалось всё, что он думает о женских капризах, но всё же махнул рукой жандармам. Те подошли к трапу и начали принимать сундуки от матросов.

Пока багаж крепили к задку кареты, Станислав стоял в двух шагах и молча смотрел на меня. Я шагнула к нему, поднялась на цыпочки и клюнула в прохладную щёку — быстро, почти украдкой.

— Прощайте, — шепнула одними губами. — Да хранит вас Господь.

Он на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл — в них было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Потом взял мою руку, поднёс к губам и поцеловал — медленно, почти торжественно, глядя мне в глаза.

— До свидания, Мари, до свидания.

Барон Геккель кашлянул, давая понять, что церемонии затянулись. Я отпустила руку Станислава, подобрала юбки и полезла в карету.

Груня уже была внутри. Вжавшись в угол, она таращилась на жандармов круглыми от ужаса глазами. Я села рядом, расправила юбки, ослабила ленты на шляпке.

Дверца захлопнулась. Кучер щёлкнул вожжами, карета дёрнулась и покатила по булыжной мостовой.

Я обернулась. В узкое окошко было видно, что Станислав так и стоит на пирсе, провожая карету взглядом. Одинокий, бледный, с рукой на перевязи. Стоит и смотрит, понимая, что от него уже ничего не зависит. Как и от меня.

Я стиснула зубы, давя рвущийся из горла судорожный вздох.

— Княгинюшка, — прошептала Груня, — а пан Крушинский… он что, не с нами?

— Нет, Груня, — переведя дыхание, я уставилась на свои руки. Пальцы дрожали, пришлось сжать кулаки. — Не с нами. Пока.

Карета громыхала по мостовой, увозя меня в неизвестность. Очередная глава моей жизни закончилась. Впереди ждали допросы, интриги, семья, которую я почти не знала, император, перед которым придётся держать ответ… И во всём этом хаосе — лишь один лучик света.

«До свидания, Мари, до свидания».

Он сказал, что придёт за мной, надо лишь подождать.

Я ждала его целую жизнь, что такое пара недель или месяцев?

Карета выехала из порта и сразу нырнула в лабиринт узких улочек. Я смотрела в окно, но ничего не видела — только собственное отражение в мутном стекле. Бледное, с тёмными кругами под глазами, с губами, которые всё ещё помнили его поцелуй.

Груня молчала, вжавшись в угол. Боялась даже дышать. Я слышала, как она теребит край фартука, слышала, как за окном цокают копыта жандармских лошадей и как поскрипывает карета на каждом повороте.

Севастополь отдалялся с каждой минутой, с каждой пройденной верстой. Я не оборачивалась. Не могла.

За городом дорога стала шире, но тряска усилилась. Булыжник закончился, началась утрамбованная земля, местами подсохшая, местами ещё хранящая следы весенней распутицы.

Карету бросало из стороны в сторону. Я держалась за ремень на дверце, чтобы не свалиться на Груню, но всё-таки задела её локтем. Она вздрогнула и подняла на меня испуганные глаза.

— Всё хорошо, — успокоила я. — Это просто дорога.

Она кивнула и снова уставилась в пол.

Первые вёрсты мы ехали молча. Я смотрела в окно на проплывающие мимо поля, на редкие деревца, на серые избы вдалеке, на бесконечное небо над всем этим. И пыталась разложить всё, что знаю, по полочкам.

Предсказание Ленорман. Письма к великой княжне Марии Николаевне. Заговор, о котором говорил Станислав. Датский след. Покушения. Бегство. Всё это уже есть в деле, наверняка Бенкендорф знает больше меня.

Но есть кое-что, чего он не знает.

Я — не та Мари, которую он ждёт.

И это знание — мой единственный козырь. И моя главная опасность.

— Груня, — позвала я тихо.

Она снова дёрнулась, выныривая из своего оцепенения.

— Чего изволите, княгинюшка?

— Ничего не изволю. Слушай меня внимательно. Когда нас будут спрашивать — а спрашивать будут обязательно, и тебя тоже, — ты ничего не знаешь. Ты моя служанка и была при мне в Неаполе. Видела, что я сильно болела и что бежала от неверного мужа, чтобы пасть к ногам императора и молить о разводе. Но никаких подробностей не знаешь. Поняла?

Она закивала, часто-часто, как китайский болванчик.

— А если спросят про пана Крушинского?

— Не спросят, — заверила я. — Об этом не беспокойся.

Груня снова закивала, но в её глазах читался страх. Она понимала, что влипла в историю, из которой может не выбраться.

Я отвернулась к окну, сомневаясь, нужно ли говорить, что её саму князь Барятинский обвинил в воровстве. Наверное, нет. Она и так напугана до предела, пусть остаётся в приятном неведении.

За окном продолжали тянуться поля. Редкие деревца. Серые избы. Бесконечное небо. Тряска не давала уснуть. Да и как спать, если впереди неизвестность?

От мельтешения за окном меня стало подташнивать. Кое-как пристроив голову на сложенную шаль, я закрыла глаза и снова погрузилась в размышления. Думала, эта пытка под названием «русская дорога» будет длиться до вечера, но примерно через два часа карета остановилась.

Очнувшись от мыслей, я выпрямилась и прислушалась. Снаружи доносились голоса, конское ржание, скрип ворот.

Груня тоже встрепенулась, выглянула в окно и тут же отпрянула:

— Станция, княгинюшка. Лошадей менять будут.

Дверца открылась снаружи. На пороге стоял один из тех жандармов, что приняли меня в Севастополе. Теперь я смогла его рассмотреть: молодой, лет двадцати пяти, с чисто выбритым лицом и светлыми усами. Мундир сидел на нём ладно, фуражка — ровно, на сапогах — ни пылинки.

— Ваше сиятельство, — он щёлкнул каблуками, — позвольте представиться, поручик Соколов. Не желаете выйти и отдохнуть? Пока лошадей перепрягают, вы могли бы перекусить и размять ноги.

Говорил поручик негромко, но отчётливо. Затем протянул мне руку. Жест был вежливым, даже почтительным, но в глазах — холодное, спокойное внимание. Он не смотрел на меня, а наблюдал. Разница тонкая, но я её уловила.

Я приняла его помощь и спустилась на землю. Ноги после долгой тряски подкашивались, пришлось на мгновение опереться о дверцу.

— С дороги всегда тяжело, — заметил он тем же ровным тоном. — Пройдёмте в трактир, там можно сесть. Я распоряжусь, чтобы вам подали чай.

Трактир оказался хуже, чем я ожидала: низкие потолки, закопчённые балки, липкие от времени столы. Здесь пахло кислыми щами, перестоявшей квашней и мокрыми тряпками, что вызвало у меня ассоциации с дешёвой столовкой.

У стойки дремал мужик в засаленном фартуке. На лавке у окна, накрыв лицо картузом, храпел какой-то проезжий. Мухи вились над крошками на столе.

Я внутренне поморщилась, но постаралась не подать виду. Села на лавку, расправила юбки. Груня пристроилась рядом, держа саквояж у груди словно щит.

Соколов подошёл к стойке, что-то негромко сказал мужику. Тот засуетился, сдёрнул с гвоздя грязное полотенце, принялся протирать стол передо мной. Поручик вернулся и встал у двери. Вероятно, чтобы я не сбежала. Хотя куда тут бежать, разве что в поле?

Мужик принёс чайник, две чашки с трещинами и тарелку с серыми кусками хлеба. Чайник был закопчённый, из носика торчала травинка. Я налила себе в чашку, глянула внутрь — жидкость была тёмной, с плавающими листьями. Пить это не хотелось, но выбора мне не дали.

С каменным лицом я поднесла чашку к губам, сделала глоток.

Напиток оказался горячим, терпимым на вкус — просто заваренные травы, ничего больше. Я пила медленно, стараясь унять дрожь в пальцах.

Офицер у двери не шевелился, пока кто-то не стукнул в окно.

— Ваше сиятельство, нам пора.