Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 22

Ночные тени делали резкими его скулы, углубляли круги под глазами. Он выглядел усталым, измождённым — за дни болезни и плавания я изучила каждую чёрточку его лица. Но сейчас в нём не было той напряжённой, почти звериной настороженности, с которой он смотрел на меня в Неаполе. Впервые за всё это время он казался спокойным.

— Завтра будет тяжёлый день, — напомнил Мещерский, убирая руку и возвращая её мне на плечо. — Вам нужно отдохнуть. И мне тоже.

Говорил он деловито, почти сухо. Но при этом я чувствовала, как сквозь тонкую ткань платья просачивается тепло его ладони.

— Я не хочу уходить, — призналась смущённо.

— Я тоже. Но если мы простоим здесь до утра, завтра вы будете не в силах держаться на ногах. А держаться придётся, Мари. И вам, и мне.

Он произнёс моё имя. Просто «Мари». Без «пани», без «княгиня», без той дурацкой маски, которую мы носили все эти недели. Просто «Мари».

К глазам подкатили слёзы.

— Вы правы, — я отступила на шаг, чтобы он не заметил. — Не могу сказать, что мне это нравится, но вы всегда правы.

— Не всегда, — он покачал головой. — Просто иногда я умею думать наперёд. Это единственное, чему меня научила служба.

Я глубоко вдохнула и начала.

— Завтра...

Но Станислав жёстко перебил:

— Завтра вы будете сильной. Так, как вы это умеете. — Смягчив тон, он добавил: — Идёмте, я провожу вас до каюты.

— А вы?

— Мне ещё нужно подумать.

Мы шли по палубе медленно, почти торжественно.

Моя рука лежала в его руке с такой естественностью, что я про неё забыла. Корабль покачивало на ночной волне, где-то внизу перекликались матросы, сменяя вахту. Луна уже поднялась высоко, и её свет заливал всё вокруг холодным, ненастоящим серебром.

— Станислав... — я сделала вторую попытку заговорить, когда мы остановились возле двери, — если завтра...

— Молчите, — снова перебил он. — Не надо гадать. Что будет — то будет. Я сделаю всё, что обещал. А вы... просто доверьтесь мне. Хорошо?

Я кивнула, потому что говорить не могла — голос бы меня выдал.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Коротко, почти по-отечески. Но в этом жесте было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.

— Отдыхайте, Мари.

Я вошла в каюту и закрыла за собой дверь.

Груня уже спала у себя в каморке, через тонкую переборку слышался храп. Я села на свою койку, не раздеваясь, и долго смотрела в одну точку.

В голове было пусто и звонко, как в колоколе после удара. Только на краю сознания билась невозможная, нереальная мысль, которую я всё ещё не могла осознать.

Только что Станислав Мещерский признался мне в любви.

И я ему — тоже.

А завтра... завтра мы войдём в Севастополь.

Не помню, как уснула прошлой ночью. Кажется, просто рухнула на подушку, даже не сняв платья. Потому что когда Груня растормошила меня, я с трудом разлепила веки. Глаза жгло, будто в них насыпали песка, голова гудела, во рту было горько.

Первым делом я глянула на койку Станислава. Постель была смята, значит, ночевал он все-таки здесь, не на палубе и не в лазарете.

— Княгинюшка! Вставайте! — причитала Груня. — В порт входить через час, там уже паруса убирают, команду отдавали!

Я села, хватаясь за голову. За окошком уже светало, и в этом бледном утреннем свете всё казалось ненастоящим, зыбким. Кроме одного — липкого холодного комка под рёбрами, который за эти месяцы я научилась распознавать как верный признак приближающейся опасности.

— Помоги одеться, — сказала Груне, поднимаясь на ноги. — И платье… то, тёмно-синее, что от Анны Гавриловны. Капор и меховую накидку тоже приготовь.

Груня всплеснула руками:

— Так ведь солнечно же, княгинюшка, сопреете в мехах!

— Ничего. В порту будет ветрено. Подавай.

Она засуетилась, доставая наряды, а я подошла к узкому окошку и отодвинула занавеску.

Город на холмах открылся мне внезапно — будто декорация в театре, которую только что подняли из-под пола. Белые дома, зелень садов, золотые купола церквей, мачты кораблей в бухте. Всё это было таким ярким, таким настоящим после недель однообразного моря, что у меня защемило сердце.

Вот она, Российская империя. Как-то встретит меня родная страна?

Я отошла от окна и принялась умываться холодной водой, стараясь не думать о том, что будет через час, не вспоминать слова, сказанные прошлой ночью. Затем механически сделала всё, что нужно: оделась, собрала волосы, мазнула по щекам кистью с румянами, чтобы не выглядеть бледной молью. Меньше всего я хотела вызывать у окружающих жалость.

Груня хлопотала вокруг, подавая то гребень, то шпильки, то кружевной воротничок.

Волосы помыть было нечем, так что я велела заплести их в косы и спрятать под капор. Груня что-то ворчала, я кивала, не слушая. Голова совсем не работала, тело двигалось на автомате.

— Готово, княгинюшка! — Груня отступила на шаг, оглядывая меня с гордостью. — Красота-то какая!

Я заглянула в мутное зеркальце. Оттуда на меня смотрела незнакомка в тёмно-синем бархате, с белым кружевом у горла, с гладко зачёсанными волосами, спрятанными под ложкообразную шляпку, отороченную тёмной лентой. Лицо было бледным, глаза — с лихорадочным блеском.

Я отвела взгляд. Ну и видок — будто покойница.

Снаружи донеслись свистки, топот ног, громкие команды. Корабль замедлял ход. Потом раздался толчок, от которого я едва устояла на ногах, — причал.

— Пора, — сказала я Груне.

Она, мелко крестясь, схватила саквояж, накидку и узелок с остатками вещей. Я вышла в коридор и направилась к трапу.

Станислав ждал меня у выхода на палубу.

Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, больная рука — на перевязи.

Одетый в тот самый мундир, в котором общался с турецким бим-баши. Но выглядел куда лучше меня: глаза ясные, лицо свежее, даже осанка прямее.

Мы обменялись приветствиями и замолчали, глядя друг на друга.

Я вдруг поняла, что не знаю, как себя вести. Что говорить человеку, который прошлой ночью признался тебе в любви, причём так буднично, будто предложил прогуляться? А сегодня вы, возможно, видитеесь в последний раз...

Мещерский решил эту проблему за меня. Просто шагнул вперёд, взял мою руку и сжал в своей.

— Идёмте, — сказал без улыбки. — Пора встречать Россию.

Мы вышли на палубу вместе.

Корабль уже пришвартовался. Вокруг сновали лодки с перевозчиками, на пирсе виднелись фигурки людей, многочисленные повозки всех рангов, тюки с товарами.

Обычная портовая жизнь.

Обычная — для всех, кроме нас.

Станислав не отпускал моей руки. Я чувствовала, как его пальцы сжимаются всё сильнее.

— Вон они, — сказал он тихо.

Я проследила за его взглядом. На пирсе, чуть в стороне от основной суеты, стояла карета. Тёмно-коричневая, без гербов и каких-либо иных опознавательных знаков.

Рядом — двое жандармов в синих шинелях и тощий человек в круглых очках с бумагой в руках.

— Не бойтесь, — шепнул Станислав. — Вам ничего плохого не сделают.

Я невесело усмехнулась, изучая взглядом мужчину в очках:

— Знаю. Я же ценный свидетель.

Мещерский не ответил. Его лицо осталось спокойным, почти каменным. Только желваки выступили на скулах.

Сходни опустились с гулким стуком. Станислав повернулся ко мне, взял моё лицо в ладони — обеими руками, не обращая внимания на боль. Заглянул прямо в глаза.

— Помните, что я сказал прошлой ночью, — произнёс он чётко и твёрдо. — Я приду за вами. Что бы ни случилось. Ждите.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он отпустил меня, подал руку, помогая спуститься по трапу. Я ступила на пирс, и каблуки моих ботинок гулко стукнули по доскам.

Груня, трясущаяся от страха, семенила следом, прижимая к груди саквояж.

— Княгиня Барятинская, Мария Ивановна? — мужчина в очках уткнулся в бумаги, даже не глянув на меня.

Вблизи он оказался ещё более тощим, с серым, нездоровым цветом лица и водянистыми глазами за стёклами очков.