Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 17

Он замер, прожигая меня недовольным взглядом, но все же махнул рукой своим подчинённым.

Выходя, я услышала, как он процедил мне в спину:

— Под вашу ответственность, пани.

Станислава вынесли на палубу на куске парусины. Я принесла льняной отрез из своих запасов, душистое мыло, уксус и миску воды. Не знаю, насколько это поможет, но... «чистота сродни благочестию», так что пусть будет чистота! Тем более что ни герр Шульц, ни этот Семён Петрович не считали нужным даже руки помыть перед ним, как прикасаться к ране.

Я была уверена, дело не в грязном железе, а в их грязных руках. Но сказать это вслух не могла — мне бы никто не поверил. Как не поверят Игнацу Земмельвейсу, который в скором будущем прикажет врачам своей клиники мыть руки с хлоркой. Беднягу упекут в сумасшедший дом, где он умрет, а я не хотела повторить его судьбу. Поэтому решила молчать, но делать по-своему. И для начала оградить Станислава от грязных рук.

Когда влажная ткань коснулась его лица, Мещерский вздрогнул и облизнулся. Он явно хотел пить! Пришлось просить одного из матросов принести с камбуза «варёной воды» с парой капель вина. Давать раненому сырую воду я откровенно опасалась.

Пил Станислав жадно, я даже испугалась — неужели лекарь не давал ему воды? Когда он откинулся головой на валик, свёрнутый из моей шали, я сразу поняла — ему стало легче. На горячих щеках выступили капли пота, и температура немного упала.

Тая слабую надежду, я снова взялась за мокрую тряпку — вода, подкисленная уксусом, мыло там, где нужно подсушить кожу, и всё это под настороженными взглядами матросов и офицеров. На “Соколе” знали, кто такой Станислав Мещерский — правда раскрылась еще в тот день, когда нас остановил турецкий патруль. Но я для них оставалась загадкой.

Чтобы не замечать косых взглядов, я тихонечко запела «Аве Мария». Полячка не может молиться по-русски, а для меня эта песня всегда звучала молитвой.

Когда на залив опустилась ночь, я всё же позволила отнести Мещерского в лазарет. К этому времени поднялся холодный ветер, а простуды я ему точно не желала. Сама устало побрела в каюту, кое-как ополоснулась и рухнула в постель, забыв про ужин.

Второй день прошёл без изменений — я усилием воли заставляла себя шевелиться. Умывалась, одевалась, ела, потом шла к лекарю и требовала вынести Станислава на палубу. Лучше ему не становилось, он всё чаще бредил и впадал в забытье, но я делала всё, на что хватало моих сил.

Молчаливые матросы приносили мне подносы, выливали за борт помойное ведро и даже однажды вымыли лазарет морской водой, когда я пожаловалась, что пол там стал слишком липким. В благодарность я пела вечером, сидя на палубе, и мой голос помогал Станиславу заснуть.

Время шло, а его состояние не улучшалось. Я сама меняла ему повязки, не допуская никого к ране. Но пятно на бинтах росло, запах из-под них становился всё более тяжёлым и пугающим. Врач всё чаще хмурился и намекал на «крайние меры».

Я понимала, что это значит. Но не готова была согласиться, пока оставалась хоть капля надежды.

На третий день, на рассвете, в борт стукнула шлюпка. Я вздрогнула, услышав непривычный шум, и хотела поспать ещё, но узнала голос своей служанки и, едва закутавшись в плащ, выскочила на палубу.

— Свежая провизия! — объявил незнакомый голос.

На палубу поднимали сундуки и ящики. А у трапа, прижимая к груди узелок, стояла Груня.

Похоже, её передали на борт как часть груза. Бедняжка была одета в безразмерное ситцевое платье, явно чужое, волосы туго и небрежно стянуты под платком. Лицо — бледное, в царапинах, но целое. А в широко раскрытых глазах читался такой неприкрытый ужас, что у меня ёкнуло сердце.

Заметив меня, она со слезами кинулась ко мне, рухнула на колени, схватила за подол и попыталась его поцеловать. Я вырвала юбку из её рук и подняла, обнимая:

— Груня! Ты? Как? Рассказывай! — Но поймала на себе любопытные взгляды и потянула её к каюте. — Только не здесь! Идём!

Я почти волоком утащила служанку в закуток, отведённый нам со Станиславом, усадила на его пустую кровать, сунула в руки стакан вина, сильно разведённого водой, подождала, пока девушка выпьет и немного перестанет трястись. А потом приступила к допросу:

— Ну, говори! Как всё прошло?

— Ох, княгинюшка, как страшно, как страшно! — шёпотом запричитала Груня, понимая, что нас могут услышать. — Только вас увели, как ворвались людишки страшные, с усами нафабренными, чисто гвардейцы, только в армяках, как местные ходят! Начали кричать не по-русски, у меня аж голова заболела! Всё «дюшессу» какую-то искали! Я в угол забилась и сидела тихо!

Я успокаивающе гладила Груню по руке, потому что бедолагу трясло даже от воспоминаний.

— Потом ещё один пришёл, важный такой, с пузом и совсем на этих нафабренных не похожий. Сказал что-то, как собака гавкнула, и меня увидал! Тут меня схватили и лаять начали, а я и не понимаю ничего! Ревела, ревела, так они меня потащили за собой! В повозку сунули, а потом в подвал! Воды не давали, и крысы там бегали вооот такие!

Груня всплеснула руками, видимо, хотела показать, какого размера были крысы, и чуть не сбила со стола кружку с вином. Я поняла, что, пожалуй, плеснула его многовато для расстроенной девушки, которую, скорее всего, ещё и не кормили. Достала галеты, солёный сыр, пару апельсинов и сунула ей в ладонь:

— Ешь давай и рассказывай!

Пустив одинокую слезинку, Груня зашептала, что ей очень повезло с хозяйкой, но я от её лепета отмахнулась:

— Давай, давай, жуй! И рассказывай!

Размочив галеты в кипячёной воде, которую я ежедневно требовала для себя и для Станислава, служанка жевала их, закусила сыром и продолжила делиться впечатлениями:

— В погребе не знаю, сколько меня продержали. Приносили иногда воды чуток и лепёшки чёрствые, а потом пришёл тот господин, что к вам от сестрицы вашей приходил. Кирилл Петрович. Очень на этих нафабренных ругался, лаял, как они, кулаками махал и увёл меня, да только сарафан мой весь в грязи был, так что он велел меня быстро переодеть и отвезти к вам... Хорошо, что вещички наши собрал! Сказал, что это подарки от её светлости.

— Ну, слава Богу, — выдохнула я с облегчением.

Значит, сестра сдержала слово. Не бросила. Вытащила служанку, вернула сундук. Жаль, весточки не отправила, но перепуганная Груня — тот ещё гонец, могла всё позабыть.

Между тем служанка очухалась и принялась командовать матросами, занёсшими сундук с одеждой, мой забытый саквояж, подаренный ещё графиней Анной Гавриловной, и несколько корзин, вероятно, с подарками.

— Сюда, сюда ставьте! Вoooот так! Ай, добры молодцы!

Подвыпившая Груня раскраснелась и весело командовала усатыми мужиками, забыв про стеснение и свой внешний вид. Матросам, кажется, это даже нравилось, так что они подмигивали и утирали усы с весьма довольным видом.

Закончив размещение багажа, Груня, довольная, снова плюхнулась на постель Станислава и вдруг стукнула себя по лбу:

— Ох, княгинюшка! Господин тот велел вам письмецо передать, а если кто ко мне за пазуху полезет, так сжечь или в море бросить! Вот, сохранила я всё!

С этими словами служанка подала мне тонкий конверт с незнакомыми вензелями и печатью. Голубоватая дорогая бумага с золотым обрезом ещё пахла тонкими горьковатыми духами Леониллы, но герб был чужой. Да и конверт... Мне показалось, или в уголке проглядывает знак с королевской короной? Впрочем, Леонилла достаточно умна, чтобы позаимствовать конверт у королевы эллинов, например... Или у короля!

Я схватила послание и махнула Груне, понимая, что лучше читать без неё:

— Ты ступай, отдохни у себя, потом придёшь, поможешь мне к завтраку переодеться. Там пока провиант грузят, потом воду, да якорь поднимут... Не до нас будет. Отдохни!

Слегка пошатываясь и глупо улыбаясь, Груня ушла в свою каморку и, судя по звуку, мешком упала на сундук, уснув сразу от сытости, лёгкого опьянения и усталости. Я ей даже позавидовала — она уже достигла тихой гавани, в которой всё понятно, за тебя всё решают и о благополучии позаботятся. Просто делай свою работу и не отсвечивай. Мне же руку жёг конверт, а грядущая неизвестность томила душу.