Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 16

Коленки вдруг стали ватными, а в ушах зазвенело. Я покачнулась, удивляясь, почему мир вокруг покрылся туманом, и поняла, что медленно падаю.

Чья-то рука — боцмана или вахтенного — поддержала меня под локоть и довела до каюты.

Остаток сил я потратила на то, чтобы стащить с себя платье. Что было невероятно затруднительно без помощи горничной. Ругаясь сквозь стиснутые зубы, я сражалась с крючками и шнурками, пока, не озверев окончательно, рванула ворот, да так и упала на койку.

К чёрту всё. Не спала я в одежде, что ли?

Это была последняя связная мысль. А потом меня накрыл крепкий сон.

Проспала я, кажется, целые сутки. А когда открыла глаза, мозг ещё несколько минут отказывался понимать, где я и что случилось. Потом всё вернулось: скрип корпуса, запах смолы, солёного дерева и влажной шерсти (мой плащ, сброшенный на пол), приглушённые команды на палубе. И главное — липкий, холодный комок тревоги под рёбрами. Станислав.

Поднявшись, я потратила еще полчаса, чтобы наконец-то выпутаться из платья и поискать что-то поскромнее в узлах с нарядами купеческой дочери. Благо, что Груня не стала забирать всё на берег.

Мысль о бедной горничной напомнила мне, что нужно поторопиться. Обтеревшись водой с уксусом, я быстро переоделась, заплела волосы в обычную косу, накинула сверху платок и отправилась на поиски Станислава.

О еде даже не думала. Не до этого было.

Лазаретом оказалась обычная каюта. Находилась она в том же коридоре, через две двери. Корабельный врач, Семён Петрович, как раз выходил оттуда, когда я появилась на пороге. На его лице читалось плохо скрытое беспокойство.

— Как он? — спросила я, не здороваясь.

— С Божьей помощью, — проворчал он, глядя мимо меня.

Меня такой ответ не удовлетворил. Но, судя по неприятному взгляду, этот Семён Петрович тот ещё шовинист, вступать с ним в спор было себе дороже. Поэтому я не стала интересоваться диагнозом и методами лечения, герр Шульц меня уже просветил. Лишь сухо спросила:

— Можно к нему?

Врач недовольно опустил губы, но всё же кивнул:

— Только ненадолго. Ему нужен покой.

Войдя, я сразу почувствовала, что дело неладно.

В воздухе стоял спёртый запах лекарств и болезни. Станислав то ли спал, то ли провалился в забытьё. Дыхание его было неровным, прерывистым, веки подрагивали. Лицо осунулось и пылало нездоровым румянцем на лбу и щеках. Пересохшие губы потрескались. А повязка на предплечье казалась неестественно тугой, и на ней расплывались желтоватые пятна.

Я села на табурет рядом с койкой. Хотела прикоснуться к нему — и не решилась. Только смотрела, как под тонкой кожей его век бегают быстрые тени.

Он что-то забормотал, заставив меня напряжённо застыть.

Слова звучали неразборчиво. Это были обрывки бессмысленных фраз, имена. А потом вдруг ясно, отчётливо:

— Мари... Марьюшка...

Марьюшка...

Вот как он звал её про себя. Ту, другую.

Я отвела взгляд, поймав себя на глупом, колючем чувстве, которого сейчас быть не должно.

Долго сидеть рядом со Станиславом мне не позволили. Явился доктор, ворча и роняя какие-то инструменты, велел мне идти к себе:

— Ступайте, пани, ступайте! Молитесь! Вашему мужу сейчас нужен покой! Да и моих молодцов смущать нечего!

Я неловко поднялась, удивляясь, каких таких молодцов поминает лекарь, и только тогда заметила в углу тесного помещения двух пожилых матросов. Один сматывал бинты, второй что-то растирал в ступке. Что-то подозрительно похожее на сунему.

Я сглотнула и ушла со звоном в ушах.

Молиться. Остаётся только молиться. Станиславу явно хуже. Лихорадка, бред, это покраснение на коже возле повязки — всё пугало. Неужели всё настолько плохо, что я могу остаться одна в чужом мире?

Я сжала руки, пытаясь понять — всё ли я сделала, что могла? Какой толк от знаний моего мира, если я не могу помочь человеку, который меня спас? Если не от немедленной смерти, то от позора и унижения?

Слёзы невольно выступили на глазах, но я не позволила им пролиться. Поднялась на палубу и, остановившись у борта, всмотрелась в горизонт.

Корабль стоял на рейде в нескольких километрах от Афин. Отсюда была видна лишь ломаная линия берега, покрытая слоем тумана. Но я знала, что город там. Такой спокойный и тихий внешне, и такой коварный внутри.

Интересно, что сейчас делают люди, которые пытались меня похитить? Где моя Груня, и чем занята Леонила? Сумела ли высокомерная сестрица убедить греческого короля в бесполезности преследований? Услышал ли Оттон намёки на ссору с русским Двором?

От всех этих мыслей у меня разболелась голова, и я ушла в каюту. Легла, накрывшись одеялом, и незаметно уснула. То ли разыгравшаяся мигрень тому виной, то ли мой ужас перед грядущим.

Так прошёл еще один день.

Утром меня разбудил стук в дверь. Это был матрос с подносом — капитан решил, что без супруга пани неприлично сидеть за одним столом с офицерами.

Я равнодушно оглядела тарелки.

Повар расстарался и приготовил куриный суп с лапшой непривычного мне вида, кусочки мяса в подливке на листьях салата и грубый хлеб с мёдом.

Сытно, вкусно, но мне кусок не лез в горло.

Я всё же заставила себя выпить суп — просто через силу, пожевала кусочек хлеба, а потом посмотрела на себя — мятое платье, растрёпанная коса, и лицо наверняка в дорожках от слёз.

Нельзя! Просто нельзя так раскисать!

Встала, заставляя себя шевелиться, плеснула в миску драгоценной воды, нашла носовой платок, сделала компресс и взялась за гребень.

Красивые длинные волосы разбирать без Груни было настоящим мучением — даже руки устали. Но я сумела разобрать колтуны и заплести две косы, чтобы аккуратно уложить их вокруг головы — простенько, но опрятно.

Одежды в каюте осталось мало, но кое-что свежее нашлось. Я оделась с

небывалой тщательностью, расправила все юбки и складки, взглянула на себя в маленькое мутное зеркальце — былой спокойной уверенности княгини не вернуть, но я сделала, что могла, и... пошла к Станиславу.

В маленьком лазарете стоял тяжёлый запах пота и болезни. Семён Петрович, склонившись над Мещерским, менял повязку и бормотал что-то о «миазмах» и «дурной крови». Увидев меня, недовольно нахмурился и попытался прогнать, но я заупрямилась:

— Что с ним? Почему ему не становится лучше?

Семён Петрович выпрямился, отложив грязный бинт в жестяной таз. А потом посмотрел на меня с глухим раздражением.

— Что с ним? — повторил он, поджимая губы. — С ним, пани, то, что бывает когда благородный господин получает колотую рану от грязного железа и лечится у шарлатана! Воспаление пошло вглубь и вширь.

Я ощутила, как внутри разливается холод. Подозревая, каким будет ответ, тихо спросила:

— И... и что это значит?

Врач тяжело вздохнул, вытирая руки о тряпку. Тряпка была такой же грязной, как и снятые бинты. Похоже, ее со вчерашнего дня никто не менял.

— По всей видимости, началось общее заражение крови.

Он произнёс это так, будто Станислав нарочно вёл себя неправильно, чтобы осложнить ему, Семёну Петровичу, работу.

— Сепсис? — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

Врач на секунду замер, удивлённо уставившись на меня. Видимо, он не ожидал, что «пани» знает это слово.

— Ну, если вам угодно так называть... — он пожал плечами, снова погружаясь в своё высокомерное недовольство. — Течение тяжёлое. Я делаю всё, что положено, но организм слабеет. Силы на исходе. Тут, пани, не женскими припарками да песенками помогать. Боюсь, тут нужны решительные меры. Или...

— Нет! — оборвала я, не дав ему сказать страшное слово. — Прикажите своим работникам вынести пана на палубу! Я сама буду перевязывать его рану!

— На палубе он может подхватить простуду, пани! К тому же там изобилуют нижние чины... Миазмы ухудшат его положение.

Меня затрясло от вспыхнувшей ярости:

— Миазмов и тут хватает! От этой вони пан просто задохнётся! Прикажите сами, или я пойду к капитану!