Ненужная княгиня 2 (СИ) - Соболянская Елизавета - Страница 18

Письмо состояло из двух частей.

В первой сестрица писала красивым светским почерком с завитушками:

— «Дорогая сестра, мне так жаль, что, спасаясь от жестокости и измен мужа, вы вынуждены были бежать под защиту дальних родственников, оставив дом и имущество бесстыдному изменнику!»

Я перечитала строчки раза три и наконец поняла, что именно такое впечатление Леонилла будет создавать у тех, кто придёт задавать вопросы.

— «Я не слушаю злобных наветов и сплетен, — продолжала Леонилла, — у красивых женщин, одарённых свыше талантами и добродетелями, всегда хватает завистников. Молю Бога о наказании клеветников, и да пребудет с вами, моя дорогая сестра, благословение нашей матери и Пречистой Девы!»

Что ж, это тоже поддержка. Отрицать всё, валить вину на князя — а то, что он изменник и мот, знает весь Неаполь. Графиня Шиловская, думаю, поддержит это мнение в обществе, а её слово, как и слово Леониллы, имеет вес.

Из изящного надушенного листочка выпал ещё один. Простая почтовая бумага, из тех листов, что кладут в номера дорогих гостиниц. На этом листе строчки красовались торопливые, без завитков, почти рубленые:

— «Ты поставила нас всех в ужасное положение. Матушка будет в отчаянии. Чтобы выйти из этого с наименьшими потерями, тебе нужно немедля, по прибытии, обратиться к брату Александру и сделать всё, как он скажет. Помни, что он близок с цесаревичем и сумеет подать твою историю в нужном виде».

Вот это уже куда больше походило на сердитую старшую сестру. На умную сердитую старшую сестру. Понимая, что проблемы Мари подставляют всю семью, Леонила всё же даёт добрый совет, не отвергая младшую. При встрече эта высокомерная красавица особой любви к сестре не проявила, зато спастись помогла.

Маленький листок я аккуратно сожгла на свечке вместе с конвертом, а надушенный положила в саквояж к прочим «сокровищам». Пусть у меня будет это маленькое напоминание о том, что Мари в этом мире не одна! И кстати, уже пора идти к Мещерскому. Шум на палубе стих, меня слегка затошнило — значит, корабль двинулся с места.

В лазарете я действовала уже по привычке. Первым делом заставила открыть окно, затем начала менять Станиславу повязку. Но глядя на блестящие багровые края раны, ощутила приступ отчаяния.

Ему ничего не помогало. Ни мои жалкие потуги, ни сомнительное врачевание Семёна Петровича. А надежда, что молодой организм справится с инфекцией, таяла так же быстро, как моя вера в хороший исход.

Я едва не плакала, пока очищала рану. Но внезапно застыла с открытым ртом.

Есть! Есть еще один способ! Надо попробовать. Когда-то в очень раннем детстве я проткнула ногу ржавым гвоздем. Рана воспалилась, а бабуля вылечила ее... крепким раствором соли!

Сердце стукнуло, заставив меня вскочить.

Почему я сразу об этом не вспомнила? Соль — это природный антисептик. Она создаст среду, в которой бактерии не смогут размножаться!

Было смешно и глупо надеяться, что обычная соль поможет после того, как не помогли ни дёготь, ни алкоголь. Станислав нуждался в антибиотиках, а не народных средствах. Но я готова была схватиться и за соломинку, в надежде, что эта соломинка станет чудом, о котором я так усердно молилась последние дни.

— Соли мне! — закричала я. — Быстро! И кипятку!

Матрос, которого я поймала за рукав, посмотрел на меня как на сумасшедшую, но спорить не стал — притащил большой медный чайник, пышущий паром, и грохнул его на рундук у двери. Соль выдал скупо — в холщовом мешочке — и ворчливо сказал:

— Кок целый фунт выделил, пани.

Семён Петрович покачал головой, буркнул что-то про антинаучные бабские глупости и удалился к себе. Понял уже, что спорить бессмысленно — я никуда не уйду и все равно сделаю, что задумала.

Через несколько минут шаги стихли. Остались только мы трое: я, Станислав и этот тяжёлый, сладковатый запах, от которого у меня саднило в горле.

Дальше я действовала на чистом адреналине. Замешать крепкий соляной раствор, остудить, пропитать тряпку, наложить на вскрытую рану и со страхом смотреть, как корчится Станислав от внезапной и резкой боли. Сорвать тряпку — жаль нет пинцета! Наложить следующую — и так раз за разом.

Я не разгибала спины, пока не закончились соль и чистые тряпки. К этому времени края раны немного посветлели, а может мне это только казалось. Может, я принимала желаемое за действительное, но это было лучше, чем признать поражение.

Наложив последнюю повязку, я прижала её ладонью и зафиксировала бинтом. Потом долго сидела, глядя на свою руку, лежащую поверх здоровой руки Станислава, и не могла вспомнить, когда я её туда положила.

Устало вздохнув, я подняла взгляд. И вдруг обнаружила, что Станислав не спит.

Он смотрел на меня. Не в потолок, не сквозь — на меня. Взор был мутным, зрачки расширены, но он глядел именно туда, где сидела я, и, кажется, видел. Его лицо осунулось, стало острее, с резкими тенями под скулами.

— Милая, — выдохнул он. — Марьюшка...

Я вздрогнула, выпрямляясь. Хотела убрать руку, но он вдруг положил ладонь поверх моих пальцев.

— Не плачь... я жив, — его губы раздвинулись в слабой улыбке.

Голос тоже был слабым. Хриплым, сломанным, едва слышным. Мещерский снова бредил. Сверля меня взглядом, он видел что-то своё. Свою Марьюшку. Выражение его лица было таким, будто он вечность бродил в темноте и вдруг увидел свет, который уже не чаял увидеть.

А я вдруг почувствовала, что по щекам и правда катятся слёзы. Быстро вытерла их свободной рукой и прошептала:

— Я... я не плачу.

Станислав не ответил. Его веки дрогнули, поползли вниз, но он с усилием поднял их снова. Его горячие пальцы поверх моих шевельнулись — он словно хотел пожать мою руку, но не было сил.

— Донесение... — пробормотал он едва различимо. — Бенкендорфу... Александру Христофоровичу... не могу...

Дёрнулся, будто собираясь подняться, и я с испугом прижала его за плечи к койке.

— Тише, не надо, — сама переплела наши пальцы, отвлекая его. — Никаких донесений. Спите.

— Должен... — он закашлялся, задышал тяжело, морщась от боли в руке. — Не могу... не успел...

Не зная, что ещё сделать, я стала гладить его по голове свободной рукой, пропуская влажные от испарины волосы сквозь пальцы.

— Успеете, — шептала, как заклинание, а беззвучные слёзы продолжали стекать по щекам и капать ему на рубашку. — Всё успеете. Только не сейчас.

Станислав успокоился, замолчал, но так и продолжал сжимать мою руку здоровой.

И смотрел на меня так странно... Пронзительно. Будто разглядывал необычную диковинку. Или меня — настоящую.

— Другая, — произнёс он внезапно.

Я замерла.

Он влился в меня взглядом. Тот был мутный, зрачки — расширенные, в них отражалось моё побледневшее лицо. А потом пальцы Мещерского сжали моё запястье.

— Кто вы?.. — произнёс он чётко и холодно. — Куда вы её дели?..

В каюте стало очень тихо. Слышался только плеск волн за бортом и его дыхание —частое, рваное.

Я не знала, что отвечать.

Правду? Какую правду?

Что я заняла тело его возлюбленной, пока та умирала от яда? Что я — самозванка, которая носит её лицо, пользуется её памятью, пытается спасти её мужчину? Что я не имею на всё это никакого права?

Он ждал. Его расфокусированный взор метался по моему лицу, цеплялся за глаза, за губы, будто искал доказательство своим подозрениям. Какой-то опознавательный знак.

А я уже не понимала, бредит он или пришёл в себя. Но раскрывать свою тайну не собиралась. Что сделают с самозванкой, рядящейся под княгиню — лучше не думать. Достаточно вспомнить судьбы других самозванцев. Всяких Лжедмитриев, например, княжну Тараканову...

— Я... я здесь, — прошептала на свой страх и риск. — Ваша Марьюшка здесь, и никуда не денется. А остальное... неважно.

Я лгала, но это была ложь во спасение.

Станислав ещё долго всматривался. Наконец его тяжёлые веки сомкнулись, и он провалился в сон — или в забытьё. Пальцы на моём запястье ослабли, но не разжались совсем.