Коновал. Том 2 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 41

Рыжая хворала несколько дней. До нее перестал есть другой конь, которого держали рядом. Его увели за сарай, а позднее заставили Кузьму помогать вытаскивать тушу. Он рассказал, как тяжело пришлось тащить животное, как порвал кафтан и получил за это по затылку: хозяина раздосадовало, что пленник задерживает остальных.

Я спросил о корме. Кузьма показал на мешки в отбитой подводе.

— Такое им сыпали. У нас самих отбирали. Лошади там разные: и худые, и добрые. Эти-то упитанные были.

Назвать дни точно он затруднялся. О том, что творилось в других отрядах, вовсе ничего не знал. Зато собственную работу помнил хорошо, и пересказ услышанного все меньше походил на обычную жалобу о зимнем голоде.

Я попросил отвести рыжую подальше от наших запасных. Пскович сразу взялся за ее повод.

— Конь мой ногу испортил, пешком мне теперь? Я эту поймал. Двое мимо проскакали, я за повод ухватился. Отдать должен?

— При тебе останется, пока голова о добыче не распорядится. Сейчас другую дадим.

— Другую на день дадут, эту насовсем уведут. Знаю я, как бывает.

Он смотрел на Григория Никитича, и я понял, что спорит прежде всего с ним. Я мог говорить о болезни сколько угодно; парень видел, как у него собираются отобрать замену пострадавшему коню.

Голова подозвал человека, который записывал взятое у неприятеля, и велел отметить, кто поймал кобылу.

— Долю твою помню. До города на запасном доедешь. С больной разберемся, тогда и решим.

Пскович нехотя отпустил повод. Я попросил Фому подвести ему мерина, а сам отвел рыжую к остальным захваченным. Людям объяснил, что подозреваю болезнь и до осмотра во дворе смешивать добычу с нашими конями опасаюсь. Чужую сбрую оставили при ней. Прежде чем вернуться к своим, я вымыл руки водой, которую принесла женщина.

Григорий Никитич подождал меня у подводы.

— Верно знаешь, что зараза?

— Подозреваю. Мужик рассказал о похожем, у рыжей сам вижу, что хворает. Чего именно ждать, сейчас сказать не могу.

— Тогда пока лишнего по людям не разноси. Воеводе доложим вместе.

В город вернулись к вечеру. Захваченных коней отвели на отдельный двор, освобожденных людей повели с нами для расспроса. Пока ожидали приема, Кузьма тихонько спросил, позволят ли ему найти сестру на Запсковье.

Я обещал попросить. Его вопрос следовало задать гораздо раньше. Всю дорогу я думал о лошадях, а этот человек добрался до своих и все еще опасался отойти от подводы.

У Шуйского Григорий Никитич коротко рассказал о столкновении. На словах о спасенном коноводе я опустил глаза к собственным сапогам. Воевода расспросил о потерях и добыче, затем остановил меня:

— Про больную ты скажи. Что с ней делать надо сейчас?

— Рыжую оставь на том дворе, князь. Под седло она все равно сейчас негодна. Остальных рядом осмотрю, посмотрю, что за ночь переменится.

Шуйский спросил, кто ухаживает за добычей. Григорий Никитич назвал двух людей, которых оставил там до распоряжения. Воевода велел их пока сохранить, назначить старшего и записать, что коней до нового указания никому не передавать.

Я успел подготовиться к спору и потому продолжал объяснять, что установить болезнь сразу трудно. Шуйский поднял ладонь.

— Слышал. Завтра доложишь. Людям скажи, что делать, и сам проверь. Мне теперь еще четверых коней из-за поспешности потерять ни к чему.

Я замолчал. Воевода принял решение быстрее, чем я собрался изложить все свои сомнения. О Кузьме доложил Григорий Никитич. Я добавил про сестру, которую освобожденный хотел найти.

— Имя ее запиши, где живет, тоже. Пусть идет, — распорядился Шуйский. — Коли понадобится, сыщем.

Кузьма вышел с нами и у крыльца долго благодарил голову. Мне сунул в руку обрывок бечевы: пока ждал, заметил, что на суме развязалась застежка. Я подтянул ремешок и хотел вернуть бечеву, однако мужик поспешил к воротам. Он шел, оглядываясь, и только на улице прибавил шагу.

На нашем дворе ждали ужинать. Алеша бросился ко мне с рассказом о сером, но остановился, увидев испачканный рукав. Я объяснил, что перевязывал раненого, попросил принести теплой воды. Парень ушел и вернулся с водой, тряпкой и моей чистой рубахой.

— Эту завтра постираем, — сказал он.

Я поблагодарил. Расспросы он отложил, зато о конях доложил подробно. Серый ел хорошо, другой мерин пытался выгнать соседа от корма, с чужим человеком пришлось поспорить из-за щетки. Щетку Алеша отстоял и теперь поглядывал на меня, ожидая похвалы.

— Верно сделал. По дворам ее таскать незачем. Сам поел?

Оказалось, он ждал нас. Мы сели возле печи, и Фома придвинул ему миску. Пальцы коновода были обмотаны холстом, узел все время попадал под ложку. Я помог перевязать удобнее, потом долго ел молча, слушая, как люди вспоминают схватку.

Один насчитал пятнадцать врагов, другой видел всего семерых. Григорий Никитич, проходя мимо, велел сперва договориться, прежде чем писать про победу. За столом посмеялись; обо мне на время забыли.

Когда вышел к коням, Фома возился с моим седлом. У края остался след чужого клинка. Он подрезал торчавшую кожу и прихватывал разошедшийся шов.

— Отдай, утром сделаю, — сказал я.

— Сейчас. Здесь нитка крепкая нужна, у меня есть.

Он расправил обшивку, прижал коленом и снова взялся за иглу. Я уселся рядом, придержал ремень, который ему мешал, и подождал, пока он закончит.

Спал я плохо. Дважды просыпался от шагов за стеной и прежде всего искал рукой саблю. Под утро встал раньше остальных, оделся и вышел во двор. Возле привязи сонно переступали кони, один потянулся ко мне губами. Я погладил его между глаз, задержался, хотя спешить пока было некуда.

Рыжей за ночь лучше не стало. Остальных троих осмотрел, расспросил людей, как ели и пили, после зашел к пострадавшему коню молодого псковича. Хозяин сидел рядом и держал мокрую тряпку на распухшем суставе.

— Рыжую дадут? — спросил он.

— Рано.

Он отвернулся к своему коню. Я присел, помог заново уложить тряпку и объяснил, что в ближайшие дни на нем тоже ездить опасно. Парень слушал сердито, зато о том, как конь повредил ногу, рассказал подробнее. Мы условились, когда я посмотрю его снова.

К полудню меня позвали к Григорию Никитичу. У него сидел человек из разъезда, которого торопливо кормили. Он говорил, размачивая хлеб в миске: из Острова вышли неприятельские всадники. Их видели у селения, где забрали овес, потом след пошел к дороге.

Голова расспрашивал, когда их видели и много ли было людей. Гонец называл места, мне незнакомые, а один из псковичей поправлял его: от того селения можно выйти к двум переправам. Куда неприятель повернул дальше, достоверно известно пока не было.

Григорий Никитич сразу послал человека к воеводе. Вскоре нас вызвали следом. Шуйский велел отправить вперед небольшой разъезд: выяснить дорогу неприятеля и предупредить обоз. Главным силам назначил выйти на рассвете. Часть нужных людей еще возвращалась с ближних застав, а на прямом пути разливом повредило переход через речку. К ночи туда должны были доставить лес для починки. Проводник сказал, что провести сразу много коней по свежему настилу сможет, когда рассветет.

— Передовых пешими переправят, — пояснил он. — Кони на том берегу у наших есть. А этих в темноте поведем, попадают. Там сход размыло.

Шуйский приказал к вечеру доложить о переходе. Обозу собирались велеть остаться на ближайшем безопасном ночлеге, пока подойдет прикрытие.

Мне поручили проверить лошадей из нашего пополнения, которых назначили под людей головы. Захваченную добычу в расчет пока не брали. Я попросил привести животных заранее и вместе с теми, кто на них ездил: после передачи в другие руки успел повидать всех только мельком.

Во дворе работа нашлась сразу. Игнат привел своего мерина и показал, где пришлось переложить под седло сложенный холст.

— Подправил, как говорил. Глянь, годится?

Я снял седло, осмотрел спину. Подкладку он устроил аккуратно, лошадь чувствовала себя хорошо. Игнат с заметным облегчением взялся затягивать ремни.