Коновал. Том 2 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 40

Он вызвал дьяка и распорядился о нашем размещении. Я попросил передать с первым надежным человеком письмо Ивану. Воевода разрешил и велел сообщить, что коней приняли.

В тот же день я написал царевичу. Для Аксиньи добавил отдельный лист: дошли, стоим в городе, Алеша здоров и усерден, хотя ругается теперь так, что дома лучше сперва предупредить женщин. Перечитав, я последнее вычеркнул. До Аксиньи дойдут мои шутки, а потом еще самому объясняться.

Через три дня Григорий Никитич получил поручение встретить подводы с зерном. Четверо из шести оставленных мною коней оправились после дороги. Их дали людям нашего отряда; еще двух повели запасными. Я ехал с коноводами, Алеша остался во дворе.

Парень принял поручение с таким старанием, что я заранее пожалел тех, кто вздумает переставить чужое ведро. Перед выездом все же позвал его в сторону.

— Если чего испугаешься, за старшим иди. К решетчатому навесу людей поставили, спросишь там. Сам за воротами никого разыскивать не вздумай.

Он заверил меня, что справится, и проводил нас до улицы.

Подводы встретили перед полуднем. Пошли обратно тем же путем. Справа тянулось открытое поле, слева стоял редкий березняк. Дорогу разъездили так, что возчики держались края, пропуская колеса между глубокими колеями.

Передовой вернулся с известием, что по просеке к дороге ведут пленных. Григорий Никитич подъехал к березняку. Я держался позади и разглядел между стволами всадников, одну телегу и несколько пеших. Один человек отстал; его толкнули древком короткого копья.

Голова быстро расспросил передового. Неприятелей видели меньше десятка, наших было больше, однако Григорий Никитич все равно оставил при зерне людей с пищалями.

— Ты с коноводами к задней подводе, — приказал он мне. — Запасных к полю отведи, только повода вокруг руки не мотай. Если к вам кто сунется, кричи.

Он повел остальных к просеке. Возчики остановились, прижали телеги к краю дороги. Я отвел своего коня за последнюю подводу, Фома оказался слева от меня, ближе к колее. Запасные жались друг к другу; один все пытался обойти его лошадь и вырвать повод.

Первый выстрел раздался за деревьями. Из просеки выскочили двое всадников, за ними наши. Один неприятель развернул лошадь вдоль березняка, второй помчался к подводам. Я сперва решил, что он хочет проскочить мимо нас. Затем он увидел проход между телегой и коноводом, опустил саблю и направился прямо к Фоме.

Я потянул своего коня вперед, а тот шарахнулся от поднятого древка у телеги. Пришлось осадить и обойти заднее колесо. За эти несколько шагов Фома отдал один повод, второй зацепился за пряжку у седла. Чужой всадник приблизился, поднял руку.

— Брось! — крикнул я.

Фома пригнулся. Я успел подвести коня сбоку и встретить удар клинком. В кисти отозвалась боль. Чужая сабля соскользнула, ударила по краю седла; противник отдернул руку и повернулся ко мне.

Мы оказались слишком близко. Я чувствовал запах мокрой шерсти его кафтана, видел темную щетину под подбородком. Он приподнялся на стременах, собираясь ударить снова. Я качнулся в сторону вместе с конем и коротко ткнул саблей снизу.

Всадник схватился за шею. Его лошадь вывернулась из тесноты и понесла вдоль телег. Он еще держался, цеплялся ногой за стремя, потом свалился возле колеи. Я смотрел вслед, пока меня не окликнул Фома.

Один из запасных бежал в поле. Второй тянулся за ним, едва не сбивая коновода с седла. За березняком наши кричали, чтобы возвращались к дороге. Освобожденных людей вели к подводам.

— Сухой, серый уйдет! — повторил Фома.

Я переложил саблю, взял повод короче и наконец ответил:

— Держи второго. Серого к канаве оттесню, там перехватишь.

Серый остановился у канавы и потянулся к прошлогодней траве. Я подъехал со стороны поля, перегородил ему дорогу. Фома подхватил волочившийся повод и некоторое время стоял, прижав лоб к конской шее.

— За руку задел? — спросил я.

Он разжал ладонь. На пальцах содрало кожу, из-под грязи выступала кровь.

— Ремнем протащило. Сам затянул, когда тот полез. Думаю, уйдут ведь кони, потом отвечай.

Он говорил торопливо, перескакивая с коней на удар, который пришелся в край седла. Я дал ему кусок холста и помог обмотать пальцы. Пока занимался его рукой, сумел наконец дышать ровнее.

Григорий Никитич вернулся с двумя пленными мужиками и женщиной. Еще одного освобожденного везли на отбитой подводе. Он сидел среди мешков, прижимая к животу перевязанную руку. Двое наших хотели погнаться за ушедшими всадниками, голова остановил их у березняка.

— Довольно! До леса догонишь, там и останешься. Подводы целы?

Возчики отозвались сразу с нескольких мест. Один жаловался на разбитый горшок, другой требовал убрать с дороги убитого. Григорий Никитич велел проверить людей, подобрать оружие и собираться.

Я спешился. Под коленом ныли мышцы, правую кисть ломило после удара. На сабле засохло темное пятно. Я принялся вытирать его травой, испачкал пальцы и только тогда понял, что стою слишком близко к человеку, которого убил.

Его оттащили от колеи. Шапка слетела, мокрые волосы прилипли ко лбу. На вид он был моложе меня. Я заставил себя посмотреть на лицо, потом наклонился, хотя двое наших, обиравших его сумы, сказали, что кончился. Помочь ему было нечем.

В памяти отчетливо возник Поссевино: раскрытый рот, затылок на моей ладони, люди, которых я тщетно просил отойти. Я выпрямился, убрал клинок в ножны и ухватился за седло. Сегодня я успел увидеть, куда бить. Я сделал это движение уверенно, с привычной для Сухого силой.

Меня затошнило. Я отвернулся к полю и подождал, пока отпустит. Фома стоял рядом, держал обоих наших коней. Он ничего не спрашивал, только подал мне повод, когда я протянул руку.

Возле подводы стонал наш раненый. Ему рассекли предплечье. Перевязка промокла, и я принялся поправлять ее. С этим я хотя бы понимал, что делать. Мужчина сначала ругался, потом спросил, останется ли рука цела. Я велел ему шевельнуть пальцами и помог устроить ее на перевязи. Рядом женщина подбирала рассыпанное зерно. Я попросил дать воды, и она оставила свое занятие.

Когда закончил, обнаружил, что Игнат держит мою лошадь. Фома в это время помогал собирать добычу. Четырех чужих коней подвели к краю дороги, привязали к березам и снимали с них сумы.

Молодой пскович спорил с товарищем из-за рыжей кобылы. Рядом стоял его собственный конь, заметно берег переднюю ногу.

— На выезде из леса в колею попал, — объяснил Игнат. — Парень удержался, а конь захромал. Вот и торопится.

Я подошел. Сустав у пострадавшего припухал на глазах, под седло его ставить было рано. Пскович смотрел на меня настороженно: наверняка ожидал, что начну учить, как следовало ехать. Я спросил, сильно ли тот сам ушибся, и попросил пока снять поклажу.

Рыжая стояла понуро, хотя остальные захваченные лошади оглядывались и тянулись друг к другу. После схватки тяжелое дыхание никого бы не удивило. Меня насторожило другое: она подкашливала, под ноздрей засохла слизь, а возле нижней челюсти я нащупал болезненное уплотнение.

— Погоди седлать, — сказал я псковичу.

— Эта-то чего? На ногах стоит.

— Осмотрю сперва. Можешь спросить, кто из людей ее знает?

Он крикнул освобожденным. Невысокий бородатый мужик оглянулся на Григория Никитича и пошел к нам. На кафтане у него болталась одна пуговица, остальные были срезаны вместе с петлями.

— Кузьмой звать. Я при их конях ходил, что велели, то и делал.

— Эту раньше видел?

Мужик сразу подтвердил. Знал, где она стояла, кто под ней ездил, какую привязь перегрыз соседний конь. Потом засуетился, увидев нашу добычу.

— Мне бы про себя сказать. С мельницы увели, там на дворе держали. Я ж своей волей к ним не ходил.

Я позвал Григория Никитича. Голова выслушал Кузьму, спросил, откуда тот родом, и велел держаться с нами до города. О том, что взят в плен, обещал сказать караульным сам. После этого мужик заговорил свободнее.