Коновал. Том 2 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 25

Я рассказал. Он слушал, положив ладонь на стол, и время от времени останавливал меня вопросом, где стоял толмач, с какой стороны была лавка, куда смотрел царевич. Когда дошли до самого толчка, Зюзин попросил показать руки. Я поднялся и повторил движение медленно, оставив между нами шаг.

— Так и оттолкнул?

— Сильнее. Он Ивана за одежду держал, Иван назад пошатнулся. Я отвел руку и толкнул в грудь.

— Печь видел?

— Видел. Но в ту минуту на царевича смотрел.

Зюзин провел пальцем по краю стола, где отслаивалась щепка. Я ждал, что он спросит, зачем понадобилось столько силы. Сам задавал себе тот же вопрос и всякий раз вспоминал, как под ладонью поддалась чужая грудь. Остановиться можно было раньше. Я знал это теперь с точностью, от которой никакого проку.

— Подьячего пришлют, ему повторишь, — сказал Зюзин. — Что видел, то и говори.

Василий Григорьевич спросил, кому передать царевичевых коней. На этом мы задержались дольше: я назвал старшего конюха, объяснил, кого утром выводить, где лежит запасная подпруга. Зюзин слушал до конца, хотя за дверью его дважды позвали.

Подьячий пришел после него и записал мой рассказ. Прочел вслух, уточнил, какую руку Поссевино я перехватил, поправил одно место. Когда он ушел, я лег на лавку, подложив шубу под голову. Через стену доносился разговор караульных. Один собирался вечером к знакомому на другой двор; теперь его туда не пускали. У ворот прибавили людей, посольские слуги ходили только по делу.

Мне хотелось спать. Стоило прикрыть глаза, как я вспоминал открытый рот Поссевино и палец у него на шее, под которым перестало что-либо ощущаться. С мертвыми животными я работал много раз, знал и тепло после смерти, и обманчивую податливость мышц. Сейчас вспоминалось как перед падением он успел посмотреть на меня. Я сел, выпил воды и дождался ужина.

Елецкий пришел, когда слуга забирал посуду. Князь принес лист, позвал подьячего и велел прочесть. Королевские послы требовали выдать убийцу, а дальше связывали мой поступок со словами Поссевино о подмене царевича.

— Сказывают, Антоний усомнился, кто перед ним, и за то его убил человек, поставленный при том самом царевиче, — пояснил князь. — Теперь хотят знать, кто тебя научил.

Я взглянул на дверь, за которой Зюзин говорил с караульным.

— А про то, как он князя за ворот схватил, здесь есть?

— Об этом мы напишем. Сейчас слушай, что они к своему королю посылают.

Подьячий придвинул свечу и продолжил с места, где Иван велел позвать меня в избу.

Утром меня повели к Елецкому. Служивый шел рядом, придерживая меня на скользких местах. Я сказал, что ноги у меня целы. Он ответил, что за целость моей головы ему тоже придется отвечать, и довел до ступеней тем же порядком.

В сенях ждал слуга, который накануне передал мне приказ принести царевичеву шубу. Парень вскочил при нашем появлении и так торопливо снял шапку, что уронил ее под лавку. Я подождал, пока он ее доставал.

Когда нас позвали, дьяк Верещагин поднял голову от записей.

Елецкий попросил показать какую-то запись. Мне позволили сесть, пока они сверяли, какие статьи обсуждались до моего появления. Получалось, за одеждой послали прежде, чем Поссевино заговорил о самозванце.

— Внеси, что меня с верхним платьем позвали, — попросил я. — Приказ был проводить государя царевича. К Антонию подходить он мне не велел.

— Внесено, — ответил Верещагин. — А дальше ты сам подошел, это у тебя в рассказе есть.

Он произнес это буднично. Я понял, что шуба объясняет мое появление в избе, а до оправдания от них далеко.

Елецкий расспросил меня о человеке, которого я обошел возле стола. Я описал одежду, потом вспомнил, что тот помогал переводить еще в первый день. Князь сказал, что толмача потребовали расспросить через королевских послов. Самого его к нам пока отпускать отказывались.

До обеда меня оставили в покое. Я устроился на лавке и стал вспоминать, что вообще знал об Антонио Поссевино до попадания сюда.

Фамилия попадалась мне в спорах о смерти царевича. Итальянец описывал, как отец убил сына, подробностей я толком вспомнить не мог, да и читал все это когда-то очень давно. Причем, насколько я помнил, там было много отсебятины и слухов, из-за чего и пошел слух будто Грозный сына убил. Вот уж ирония, главный распространитель слухов был убит на переговорах.

Я даже усмехнулся, затем вспомнил его голову у печного выступа и перестал. Сам он больше ничего написать не сможет. Зато его спутники напишут охотно, и сведения у них теперь свежие, при живом царевиче убили папского посланника. Мое участие в защите доброго имени Ивана Васильевича едва ли следовало включать в перечень полезных услуг.

Мне принесли еду. Есть хотелось, несмотря на все случившееся. Это раздражало сильнее, чем следовало: я убил человека, а к полудню проголодался. Сухой, судя по состоянию желудка, со стальными нервами.

После обеда пришли Елецкий с Верещагиным. От королевских послов получили ответ: толмач подтвердил, что Поссевино взял князя за ворот, а затем держал царевича за одежду. Подтвердил он и другое — я с силой оттолкнул Антония, после чего тот ударился головой. В конце послы повторяли, что за смерть надлежит наказать виновного.

— Про лавку он сказал? — спросил я.

— Видел, как царевич пошатнулся, — ответил Елецкий. — Под ноги ему в ту пору смотреть было некогда.

Верещагин прочел, что собирались послать государю. Начали с хода съезда, затем перешли к спору о грамотах. Я слушал, сцепив руки между коленями. До моего появления рассказ был подробным, дальше вдруг получалось, что во время свалки Антоний отступил и ударился о печь.

— После моего толчка, — сказал я. — Так и запиши.

Дьяк посмотрел на Елецкого. Князь спросил, какую именно строку я хочу поправить.

— Где он отступил. Я его оттолкнул, от этого он упал. Послы свое пошлют, толмач то же видел. С меня потом спросят, для чего я умолчал об этом.

Верещагин обмакнул перо. Мне стало жарко, пока он вписывал слова. Удобнее было бы промолчать и позволить им самим выбрать выражения. Только объясняться с Грозным предстояло мне, и начинать с разницы между двумя рассказами было плохой затеей.

— А убить хотел? — спросил Елецкий.

— Нет, конечно. Хотел от царевича оттащить. Силу применил слишком много.

— Это тоже запиши, Никита.

Ближе к вечеру меня опять привели к князю. На этот раз там сидел Иван. При нем читали ту часть отписки, где пересказывали речь Поссевино. Царевич выслушал, затем попросил повторить последнее предложение.

— Здесь про подмену, — сказал он. — А прежде Антоний отца моего в убийстве обвинил. Сказал, Иван Иванович от отцовской руки погиб. Почему этого нет?

— Государю излагать такие слова тяжко, — ответил Елецкий. — На съезде при чужих людях сказаны.

— Так отец должен от своих узнать. А то ему с той стороны привезут, и он еще спросит, что сын утаил. Пиши, Дмитрий Петрович. И о том, что я уйти велел, прежде чем Антоний тебя схватил.

Я смотрел на след у него под воротом и ждал, что он начнет оправдывать меня. Царевич вместо этого рассказал, как повернулся от стола, как услышал шум за спиной и увидел руку Поссевино на княжеской шубе. На том месте, где его самого потянули назад, он остановился и попросил позвать служилого, который удержал его возле лавки.

Мне разрешили выйти. Двое посольских людей укладывали в сани дорожные мешки, третий у седла проверял ремни. Из соседнего двора выехал всадник с сопровождающим; наш служилый у ворот проводил их взглядом и вернулся к своей лошади.

Первого русского гонца отправили засветло. Второй задержался: для него дописывали лист после расспроса царевичева слуги. Я видел через приоткрытую дверь, как он грел над огнем пальцы, прежде чем принять сверток.

На третий день с утра запрягали сани. Я решил, что послы все-таки собрались встретиться, и спросил Федота, едет ли царевич. Оказалось, везли муку с дальнего двора. Посольские люди сговаривались теперь через посыльных, кому куда ехать, где взять подводы, можно ли провести людей Поссевино с его вещами. О перемирных статьях очередного разговора так и не назначили.