Коновал. Том 2 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 26

После завтрака на крыльце поссорились. Сначала я слышал только про овес, потом знакомый голос царевичева конюха.

— Твой человек вчера меру взял, мне к утру обещал вернуть. Чем я нынче отмерять стану?

— Свою заведи, — ответил другой. — Все вам подай, все уступи. Третьи сутки из-за ваших здесь сидим.

Я подошел к двери. Служивый сидел на лавке в сенях.

— По государеву велению приехали, — сказал конюх. — Князь сам царевича встречал. За мерой я пришел, а ты мне про съезд толкуешь.

— У меня сын дома один за мужика остался. Я ему к Рождеству воротиться обещал, потом хоть к концу съезда. Теперь опять сиди, пока вашего Сухого с рук сбудут. Чего ему возле послов понадобилось?

Конюх ответил резко, я разобрал свое имя и «государь царевич падал». Потом вмешался Зюзин. Василий Григорьевич заставил обоих повторить, из-за чего начали. Меру нашли у возницы под мешками, овес велели отмерить при старшем конюхе. О виновниках задержки Зюзин с ними спорить отказался: послал одного к саням, другого на конюшню и вошел ко мне.

— Слышал?

— Про меру или про себя?

— Значит, слышал. Из избы тебе нынче выходить только со стражей. К коням сам ходить погоди.

— Я и вчера сам никуда не ходил. Пусть старший сюда придет, у меня для него дело.

Зюзин велел позвать конюха, когда тот закончит с кормом.

Старший конюх пришел после полудня с подпругой под мышкой. Оказалось, он собирался зашить надорванный край и заодно спросить, можно ли поставить под царевича другого коня.

— Пусть государь пока на сером ездит, — сказал он. — Гнедого вчера выводили, так он у ворот чуть парня к ограде не прижал.

— Кто выводил?

Он назвал молодого конюха, которому я еще в дороге велел заниматься обозными лошадьми. Я попросил показать рукой, какой длины повод тому оставили. Старший вытянул ремень и посмотрел на меня.

— Понял. Сам завтра возьму.

— Сегодня возьми, пока светло. И дальше выводи каждый день. Царевич привыкнет к спокойному, а этого после стоянки под него подведут — опять начнем лечить царевича.

Конюх убрал подпругу, чтобы освободить руки, и попросил повторить насчет сменных. По лошадям я мог еще распоряжаться; стоило заговорить о собственном выходе во двор, как служивый мигом поднимался с лавки. Должность у меня осталась занятная: стремянной, которому самому до стремени дойти разрешали по особому слову.

На следующий день меня привели к Елецкому. Царевич сидел у окна, князь с Верещагиным разбирали ответ на свое последнее послание. Я услышал конец: королевские представители оставались на съезде до указаний Батория и соглашались принимать посыльных. На предложение сохранить прежние статьи как основу дальнейшего договора отвечали, что судить об этом станут после королевского слова.

— Значит, начнем сначала? — спросил Иван.

— Могут потребовать, — ответил Елецкий. — Пока говорят уклончиво. У них люди тоже домой просятся, корм дорожает. Только королю надо будет объяснить, отчего они после Антониевой смерти продолжили торг с нами.

Я стоял у стены возле Федота. Князь посмотрел в нашу сторону и попросил царевича отпустить меня к государю под отдельным караулом.

Иван выслушал, затем спросил, для чего торопиться, если от отца со дня на день будут известия. Елецкий ответил, что за срок поручиться трудно: гонец еще должен добраться, государь — рассудить, кому и что велеть. Пока же королевские послы всякий раз начинают с Сухого, который сидит при царевиче.

— Он под стражей, — сказал Иван. — Сам велел взять.

— Это мы знаем, государь царевич. Они королю напишут, что человек у тебя под рукой, ты его к себе зовешь и дальше будешь беречь. Отправим к государю на суд — смогу им об ином ответить.

— За его сохранность кто поручится?

— Людей с ним пошлет Василий Григорьевич. До государевых людей довезут, туда и отписку вручат.

Иван поправил ворот, задев темный след на шее. Я видел, что мысль об отправке ему претит.

— Дмитрий Петрович, они после этого к грамотам вернутся?

— Такого слова мне никто не дал. Сохранить съезд пытаюсь. Сухого здесь держать я могу, решить его дело своей властью труднее.

Князь говорил устало. Он смотрел прямо на Ивана, хотя тот отворачивался к окну. Мне вдруг стало стыдно стоять молча, ожидая, сколько еще они придумают способов меня сберечь.

— Государь, позволь ехать, — сказал я. — Сам перед отцом твоим отвечу.

Иван повернулся ко мне.

— Знаешь, о чем просишь?

Знал я достаточно, чтобы от одной мысли о таком разговоре аж передернуло. У Грозного мне нужно будет объяснять, как за несколько дней службы я отправил на тот свет человека, через которого он договаривался о мире.

— Знаю. Мой рассказ у князя есть. Коли меня здесь укрывать станут, тебе же попрекнут. Вели со мной послать все, что видели.

Надеюсь, царевича не грохнут пока меня нет, об этом и сообщу Государю. Думаю, он не будет сильно гневаться. Хотя…

Иван некоторое время смотрел на меня, затем попросил Елецкого назвать старшего в дороге и людей, которые будут отвечать за ночлеги.

Глава 10

До Москвы мы добирались довольно долго. Ехали засветло, ночевали где придется, на постоялых дворах, в тесных ямских избах. За овес платили, за место у печи тоже, и всякий хозяин норовил прежде разглядеть меня: кого это везут с такой опаской? На людях я держал руки в рукавах, прикрывая веревку. Иван остался в Киверовой Горе, а со мной ехали шесть служилых, которым поручили доставить Сухого к государю живым.

Сперва я считал переходы. Потом бросил, одинаково болела спина, одинаково хотелось горячего и возможности хоть полчаса побыть одному. Караульные меня берегли по-своему. Подтягивали полость, если ветер забирался под одежду, давали размять ноги и всякий раз вставали так, чтобы до лошадей я добрался только через них.

Сухой такие предосторожности понимал. На третьем ночлеге я проснулся оттого, что сидевший возле меня человек выронил рукавицу, и прежде, чем открыл глаза, сообразил, где лежит его нож. Остаток ночи пролежал на спине, глядя на закопченные бревна. Бежать мне было куда, а вот жить после побега… Да и чего бежать-то? У меня есть идея как и что говорить Грозному, он должен понять.

Умирать я не собирался. Поэтому надо убедить человека, который мог распорядиться моей жизнью. Я подбирал слова, отбрасывал жалобы и всякий раз возвращался к одному: меня поставили беречь царского сына. Поссевино вел себя непозволительно и я вмешался.

К последнему переходу я знал, что скажу. Боялся лишь, что Государь велит сначала наказать, а расспрашивать станет потом. Грозный может и не такое.

В Москве нас провели мимо торговых рядов, где покупатели толпились возле саней с мороженой рыбой. От ближнего лотка запахло горячими пирогами. Я повернул голову и поймал любопытный взгляд мальчишки, который шел рядом, стараясь заглянуть под полость. Старший караула махнул на него рукавицей.

— Ступай, ступай. Чего пристал?

Мальчишка отскочил, а я вдруг рассердился на себя за то, что втянул подбородок в ворот. Еще начну от каждого встречного прятаться. Выпрямился и остаток дороги смотрел перед собой.

При въезде на государев двор меня обыскали, сняли пояс и увели в караульную избу. Запечатанные грамоты старший отдал только подьячему, присланному за ними от Бельского. Пока разбирались, я грел пальцы возле печи и слушал, как за дверью бранят возчика: тот загородил проезд сеном.

В соседней клетушке имелись лавка, соломенная подстилка и маленькое оконце под самым потолком. Я провел ладонью по стене, осмотрел щель возле порога и повернулся к караульному.

— Долго здесь держать станут?

— Мне про то не сказано. Воды принести?

Я попросил воды и горячей еды. Он оказался пожилым, с седыми усами и разрубленным когда-то ухом. Выслушал даже, а позже принес похлебку, сел у открытой двери и дождался, пока я поем.