Коновал. Том 2 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 24

— Лекаря сюда! — крикнул я толмачу. — Кто с ним приехал? Пусть зовут скорее!

Толмач присел рядом и взялся было за плечо Поссевино.

— Погоди, не тяни. Голову придержи, бережно.

Я высвободил подвернувшуюся руку. Волосы над ухом были мокрыми; от кирпичной кладки по доскам тянулась к моей ладони тонкая полоска крови. Прижал к ране сложенный платок и наклонился, стараясь расслышать дыхание.

Кто-то схватил меня выше локтя и потянул прочь. Один из людей Антония кричал над самым ухом на незнакомом языке; пальцы впились так, что больно стало сквозь кафтан.

— Отойди от него! — велел Иван.

Наш служилый оттеснил чужака. Царевич стоял у стола, держась за его край.

— Дай ему помочь, — обратился Иван к толмачу. — Передай всем, чтобы не лезли. За лекарем послали?

Толмач выкрикнул несколько слов. В сенях затопали. Я снова приложил пальцы к шее Антония: пульс был частый, едва ощутимый. Поссевино ещё раз неровно вздохнул. Я ждал следующего вдоха, глядя на его приоткрытый рот, но он больше не вдохнул.

— Полотно есть? Чистое? — спросил я толмача.

Тот торопливо вытащил из-за пазухи платок.

— К ране приложи. Вот сюда. И голову держи.

Руки у толмача тряслись; он то смотрел на кровь, то вопросительно косился на меня. Я попробовал ещё раз нащупать пульс. Не смог.

С помощью толмача я осторожно повернул Антония на спину и принялся его откачивать: вдувал воздух, надавливал на грудь, снова наклонялся к лицу. За спиной возмущённо заговорили. Толмач тоже отшатнулся, но платка не выпустил. Я велел ему не мешать и продолжил, считая про себя.

В дверях показался Зюзин, протолкался через чужих слуг и встал возле царевича.

Лекарь пришёл с сумкой. Опустился на колени с другой стороны, взял Антония за запястье. Я попросил толмача объяснить, что случилось. Тот заговорил сбивчиво, показывая то на печь, то на меня.

Лекарь приподнял Поссевино веки, отнял от раны окровавленное полотно, затем приложил пальцы к шее. Посидел так немного и взял меня за предплечье, останавливая.

Я стряхнул его руку и снова наклонился к Антонию.

Грудь поднималась, когда я вдувал воздух. Я понимал, почему она поднимается, но всё равно ждал, что сейчас он начнёт дышать сам. Ну же, давай, сделай хоть один вдох. Снова нажал на грудь, сбился со счёта, начал заново. Руки уже дрожали от натуги, рубаха взмокла под кафтаном.

Зюзин присел рядом и положил ладонь мне на плечо. Лекарь тихо заговорил с толмачом.

— Отец Антоний умер, — перевёл тот.

Я отнял руки и сел на пятки. Возле колена валялся мой платок; кровь перемешалась на нём с грязью от ладоней. Подобрал его, собираясь опять прижать к ране, и только тут сообразил, что делаю. Лекарь осторожно забрал у меня полотно.

Один из спутников Поссевино шагнул вперёд, указывая на меня и на тело. Наш служилый загородил ему дорогу. В проёме уже толпились люди со двора; двое держались за рукояти сабель. Зюзин поднялся рядом со мной и велел нашим освободить место возле царевича.

Иван оставался у стола. Шуба на нём распахнулась, у ворота болталась разорванная тесёмка.

Широкоплечий королевский посол встал. Он говорил по-русски; толмач больше не понадобился.

— Этот человек убил папского посланника. Взять его надо, сейчас, при всех. Пусть отойдёт от тела и отдаст оружие.

Я посмотрел на свой пояс. Сабля так и оставалась в ножнах, притиснутая к бедру. За всё это время я о ней даже не вспомнил.

Ухватившись за лавку, я с трудом поднялся. Зюзин стоял между мной и послом. Елецкий подошёл к Ивану; за княжеской спиной, в проходе, валялась брошенная грамота. На нижнем крае листа чернел мокрый след подошвы.

Посол повернулся к царевичу и указал на меня открытой ладонью.

— Его привёл ты, государь царевич. Он по твоему велению убил отца Антония?

Глава 9

— Убивать Антония я ему не велел, — сказал Иван. — Василий Григорьевич, возьми Сухого под караул.

Я поднялся с колен и отступил от тела. На полу осталась тряпица, которой я вытирал Поссевино лицо, за ней потянулся его спутник, тот самый, что подавал мне воду. Еще недавно мы вдвоем пытались помочь одному человеку. Теперь он заслонил покойного плечом и посмотрел на мою саблю.

Я расстегнул пояс. Саблю принял стоявший справа служилый, нож я отдал самому Василию Григорьевичу. Пальцы двигались привычно, и от этого делалось особенно скверно: несколько минут назад такими же уверенными руками я отшвырнул человека к печи. Прижал ему рану, искал пульс, пытался вернуть дыхание. Сейчас мог спокойно поправить рукав и развязать узел. Организм Сухого выдержал происшествие гораздо лучше меня.

У двери двое чужих людей загородили проход. Один держал ладонь на эфесе, второй требовал чего-то от Зюзина и показывал на меня. Я машинально отметил, что слева от него свободно, а вытянутую руку удобно перехватить за запястье. Следом сообразил, до чего вовремя мне пришла в голову еще одна драка, и убрал руки за спину.

Королевский посол окликнул своих. Тот, что стоял с оружием, заговорил громче, указывая на тело. Посол подошел вплотную и заставил его убрать ладонь с эфеса. Пока они спорили, Зюзин поставил передо мной широкоплечего служилого.

— Князь Дмитрий, твоего слова ждем, — обратился посол к Елецкому. — Этот человек останется под стражей? Или царевич к себе его уведет, а завтра мы услышим, что он уехал?

— Сухого возьмут под караул на нашем дворе. За караул я отвечаю. О том, как дальше с ним быть, говорить станем особо.

— Выдать его мы требуем и теперь. Королю пошлем обо всем, что здесь случилось.

Елецкий придерживал разорванный ворот двумя пальцами. На шее, выше меха, проступили красные полосы. Он предложил остаться и условиться о следующей встрече, однако посол перебил его прежде, чем толмач закончил перевод.

— После такого нам сперва между собой сговориться надобно. Завтра о перемирных грамотах речи не будет. О смерти отца Антония ответ держать придется и нам.

Слуга царевича подал мне шубу. Он держал ее слишком высоко, и я сам взялся за ворот, чтобы попасть рукой в рукав. Иван стоял за Елецким; через чужие плечи мне было видно только его лицо. Я поискал на нем следы удара, а он смотрел, как служилый уносит мою саблю. Сказать ему что-либо Зюзин мне времени не дал: тронул за локоть и повел к выходу.

На крыльце я глубоко вдохнул морозный воздух. От запаха крови в избе начинало мутить, здесь стало легче. У коновязи конюх отвязал моего коня и шагнул навстречу, затем заметил людей по сторонам и придержал повод. Зюзин велел отвести лошадь на наш двор. До него меня доставили пешком, мимо посольских слуг, которые бросали работу и провожали нас глазами.

В избе, отведенной под караул, двое торопливо собирали чужую постель. Один запихивал рубахи в мешок, другой вытаскивал из-под лавки сапог и ругался, что хозяину опять придется искать вещи по всему двору. Я посторонился, пропуская их в дверь. Зюзин дождался, пока вынесут последнее, и велел седому служилому обыскать меня.

Он проверил пояс, ощупал швы, попросил снять сапоги. Из-за голенища достал шило, которое я таскал для починки сбруи. Про него я совершенно забыл. Служивый положил шило рядом с ножом, вывернул мой кошель и пересчитал мелочь при Зюзине.

— Серебро вернут? — спросил я.

— При тебе сосчитано, при тебе и увезут, коли ехать придется. Садись пока. Выйти понадобится — меня кличь.

Я попросил воды, смыл с рук кровь и перевязал содранный палец полоской чистого холста. Ссадина оказалась пустяковой. Разглядывать ее было легче, чем думать о человеке возле печи, и я поймал себя на том, что третий раз проверяю края повязки. Отложил холст, сел напротив Зюзина и спросил об Иване.

— Удержался. Наш человек подхватил, — ответил Василий Григорьевич. — Головой цел, за шею только брался. Теперь о себе рассказывай. С того места, как к ним подошел.