Коновал. Том 2 (СИ) - Гросов Виктор - Страница 22

Князь помедлил, оглянулся на нас с Зюзиным и понизил голос:

— Будто ты после ссоры с государем умер. Антоний, папский посол, сам допытывался, правда ли отец тебя убил.

Мы с Иваном переглянулись. Хорошее начало: человек приехал, а его уже похоронили и успели выяснить, кто виноват.

Утром царевич долго выбирал шубу. Одну отослал, другую примерил и велел вернуть первую. Я ждал у двери с шапкой и рукавицами. Слуга в третий раз потянулся поправить мех у Ивановой щеки, но царевич отвёл его руку и сам расправил ворот, оставив шрам открытым.

— Пусть видят, коли рассматривать станут. Сухой, конь готов?

Гнедой ждал у самого крыльца. До съезжей избы можно было дойти пешком, однако Елецкий настоял, чтобы царевич прибыл верхом, со свитой. Слугам вольно топать по деревенским дворам; государеву сыну полагалось показаться как подобает. Я помог Ивану сесть и поехал следом, перед санями, в которых везли грамоты.

У ворот нас встречали чужие люди в незнакомых шапках. На царевича глазели отовсюду: из сеней, от коновязи, из-за плеч тех, кому положено было стоять впереди. Иван спешился, отдал мне рукавицы и направился за князем. Я передал повод нашему конюху и поспешил следом — принимать верхнее платье.

Для такого съезда изба оказалась тесновата. Послы заняли места вдоль стола, писцы устроились у окна, сопровождающим оставили пятачок возле двери. У печи из кладки выступала низкая кирпичная ступень; на ней грели кувшин с водой. Пропуская Ивана, я отступил и больно задел этот выступ каблуком. Пришлось ещё и шубу подхватить повыше, чтобы мехом не задевать горячий кирпич.

Елецкий объявил, что государев сын прибыл передать отцовское слово. Иван сдержанно поклонился. Послы поднялись ему навстречу; широкоплечий, с короткой бородой, приветствовал царевича по-русски, его сосед заговорил через толмача.

Из наших я уже знал Алферьева — козельского воеводу и печатника. Крутой был человек: сидел выпрямившись, крепко стиснув челюсти, и на чужие любезности отвечал едва заметным кивком. Литовского писаря Гарабурду я запомнил по прежним коротким разговорам с нашим дьяком Верещагиным. Эти двое сходились над бумагами, вполголоса что-то выясняли и расходились каждый к своим. Гарабурда при этом то и дело оттягивал тесный воротник. Остальных я пока различал только в лицо.

Последним поднялся папский посланник Антоний Поссевино — в чёрном платье, с коротко подстриженной бородой. На вид ему было под пятьдесят. Пока переводили приветствия, он внимательно разглядывал Ивана. Потом мягко спросил о дороге и указал царевичу место поближе к печи.

— Отец Антоний радуется, что государь царевич оправился от тяжкой болезни, — передал толмач. — До него доходили вести, которым он боялся поверить. Святой отец желает здравия всему государеву дому.

Иван поблагодарил и сел. Я остался за его плечом с шубой на сгибе локтя. Наш слуга от двери делал знаки: отдавай, мол. Но царевич придерживал меховой рукав. В дороге он повадился так удерживать меня возле себя, если ещё что-нибудь было нужно. Я перестал смотреть на слугу и остался на месте.

Папский посол задал новый вопрос. Толмач передал сперва про горячку, затем про рану. Иван коротко ответил: болел, теперь поправился. Елецкий уже завёл речь о государевой грамоте, а Поссевино всё ещё посматривал на красный след у Иванова виска.

— Говорили, болезнь была столь тяжела, что следовало опасаться худшего, — вновь перевёл толмач слова Антония. — Отец Антоний благодарит Господа за благополучный исход.

— Теперь своими глазами меня видит, — отозвался царевич. — Передай: за доброе пожелание благодарен.

Елецкий подал знак Верещагину, и дьяк развернул грамоту. Иван наконец отпустил меня. Я отнёс шубу в сени, сдал нашему слуге и вышел проведать лошадей. Когда вернулся, из-за двери доносилось чтение государевых титулов. Царевич освободился лишь через несколько часов.

До своего двора он доехал молча. Я принял повод и спросил, велеть ли греть еду. Иван кивнул, а за столом потребовал у Елецкого записи прежних переговоров. Ему бы после дороги отлежаться, но князь принёс бумаги, и царевич засиделся над ними до свечей. Меня отпустили. Я успел поесть и распорядился напоить сменных лошадей, пока во дворе ещё было светло.

Так миновало несколько дней. Утром я подавал коня, у съезжей избы принимал шубу, потом ждал во дворе или в сенях. О переговорах узнавал урывками. Послы съезжались сердитые, разъезжались ещё сердитее, а по вечерам Елецкий снова являлся к Ивану с записями.

Ливонские города наши соглашались уступить, взятые королём русские города требовали вернуть. Какие именно, сколько их и кто где сидит, я то и дело путал. Иван же узнавал названия с полуслова; однажды даже поправил писца, пропустившего при чтении целый город.

На четвёртый день царевич велел мне далеко не отходить. От долгого сидения у него ломило спину, и после съезда он собирался пройтись до нашего двора. Я пристроился в сенях рядом со слугой. Спустя некоторое время дверь отворили, вынося кувшин, и Иван меня окликнул.

Я внёс шубу, решив, что пора уходить. Царевич, однако, взял только рукавицы, положил на колени и указал мне место у двери.

За столом толковали о выводе королевских людей из городов, которые должны были вернуть Москве. Широкоплечий посол перечислял, что предстояло вывезти: пушки, припасы, больных. На всё требовались подводы. Верещагин спросил, с какого дня считать срок для выхода войск. В ответ посол заговорил о зимней дороге, потом опять о лошадях. Поссевино выслушивал обе стороны и через толмача уговаривал поскорее закончить эту статью.

Иван подвинул к Елецкому лист и показал пальцем на строку. Князь выслушал его и вновь обратился к королевским послам. Те принялись отвечать наперебой. Половину сказанного я не разобрал, но, когда заговорил сам царевич, понял и я:

— Подводы послать можно. К какому дню им быть? Нашему воеводе надо знать, когда город принимать. Или ему под стенами со своими людьми дожидаться, пока вы соберётесь?

Толмач передал вопрос Антонию. Широкоплечий посол заверил Ивана, что всё исполнят по уговору.

— Вот уговор и прочтём, — сказал Елецкий, повернувшись к дьяку. — Читай про срок.

Верещагин нашёл нужное место. Тут и я услышал: сколько времени даётся на выход, записано, а от какого дня отсчитывать — поди догадайся. С таким условием можно было ещё долго уверять, будто опаздывать и не думали.

— Дописать надобно, как прежде условились, — потребовал князь.

Препирались ещё долго. Наконец писец обмакнул перо, внёс добавление, и Елецкий заставил прочесть исправленное место вслух.

Пока князь сверял запись, царевич потянулся к шубе у меня на руке. Я помог ему встать и одеться. Правая нога затекла; прежде чем шагнуть, Иван несколько раз осторожно перенёс на неё вес.

Поссевино проводил нас до двери, справился о царевичевом здоровье, а затем задержал толмача и обратился уже к Елецкому.

— Отец Антоний полагает, что государю царевичу тяжело столько времени проводить за делами, порученными послам, — перевёл тот. — Для скорого окончания переговоров лучше впредь совещаться лишь тем, у кого есть государев наказ.

Иван замер, пока я завязывал ему ворот, и посмотрел на князя.

— Государев сын сюда по отцовскому наказу прибыл, — ответил Елецкий. — И присутствовать будет, где сочтёт нужным.

Антоний заговорил снова, уже без прежней обходительности. Толмач повторил просьбу оставить дальнейшие дела уполномоченным послам.

Царевич отвёл мою руку и сам закончил узел. На крыльце подождал Елецкого, затем негромко, чтобы слышали только мы, сказал:

— Завтра меня позови, князь. Хочу знать, что они запишут.

На следующий съезд Иван начал собираться раньше Елецкого. Когда я вошёл, подьячий читал ему запись вчерашнего разговора. Царевич следил за чтением, положив пальцы на край листа; возле локтя остывала нетронутая каша. Слуга предложил её подогреть. Иван рассеянно согласился, а вскоре потянулся за ложкой и с недоумением посмотрел на пустое место.