Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 28

Тётя Нюра это заметила.

— Кормишь ты его, Марфа, или нет?

— Кормлю.

— Плохо кормишь.

— Анна, я его двадцать три года кормлю. Он всё съедает.

— Ну, — прищурилась тётя Нюра, — теперь моя очередь смотреть.

И положила мне ещё.

Я держал её за руку под столом.

Рука у неё была холодная и минут через сорок стала тёплая.

Про дату заговорили в начале второго.

— В августе, — объявила тётя Нюра.

Мать отставила рюмку.

— В августе хлеб, Анна.

— Хлеб и в сентябре хлеб.

— В сентябре доубирают. А в августе он с поля не вылезет.

— А чего тянуть-то?

— А чего гнать? — Мать говорила очень ровно, и я по этой ровности понял, что она этот разговор тоже готовила. — Сентябрь. Как хлеб уберут, так и сыграем.

— Двадцать четвёртого.

— Почему двадцать четвёртого?

— Суббота. И до Покрова, чтоб не в мясоед лезть.

Считали ещё минут двадцать.

Считали всерьёз: сколько народу, где сажать, у кого столы, у кого посуда, кто печёт, кто варит, где брать вино и хватит ли клуба, если больше семидесяти.

Вышло: двадцать четвёртое сентября, суббота, у Тихоновых во дворе, а если дождь — в клубе, если Верка даст, а Верка даст, куда она денется.

— Петь. Ты чего молчишь?

— Двадцать четвёртое так двадцать четвёртое.

И тут я сделал одну вещь, за которую мне потом было стыдно дольше, чем за всё остальное.

Я промолчал.

Я сидел за этим столом, за пирогами и холодцом, и знал одну простую вещь: к двадцать четвёртому сентября мы не уберём. Не потому, что я провидец, а потому, что четыре с половиной тысячи гектаров зерновых, одиннадцать комбайнов, из которых на ходу восемь, и сентябрь, который в наших местах льёт через год.

Двадцать четвёртого я буду в поле.

Я это знал за столом, в ту минуту, и я промолчал — потому что говорить это было бы всё равно что отказываться, и потому что мать плакала, и потому что Людка держала меня за руку и рука у неё наконец согрелась.

А пожалел я примерно тогда же.

Не после, не вечером и не через неделю. Прямо там, за столом, когда тётя Нюра назвала двадцать четвёртое, а мать стала считать посуду.

Дело было не в сомнении.

Сомнений у меня не было ни одного: я делал то, что должен, слово я дал в мае прошлого года и держал его четырнадцать месяцев, и Людка была самым хорошим, что случилось со мной в этой жизни и, если честно, в той тоже.

Дело было в том, что я это уже видел.

Я это видел в семьдесят девятом — стол, пироги, две матери, чей-то родственник за старшего, разговор про посуду и про то, у кого брать вино. Только там я был на этом же месте с Тонькой, и Тонька была беременная, и никакого сватовства, по правде говоря, не было: было объявлено, что свадьба, и мы пошли и расписались.

Предложения ей я не делал.

Я сейчас, сидя в чужой горнице в белой рубахе, попробовал вспомнить, говорил ли я Тоньке хоть раз что-нибудь такое, и не вспомнил, потому что вспоминать было нечего.

Двадцать лет вежливости начались вот с такого же стола.

Я допил рюмку и стал слушать, как считают посуду.

К двум часам дом стал наполняться.

Это тоже обряд, только неписаный: как только на улице становится известно, что сговорились, к дому начинают подтягиваться. Приходят без приглашения, с чем-нибудь в руках, садятся с краю и сидят.

Первой пришла Клавдия.

Она пришла с банкой варенья и с готовой речью, которую произнесла целиком, стоя, и в которой было про то, что она эту девку знает с пелёнок и что если кто её обидит, то будет иметь дело лично с ней.

Потом пришли две соседки.

Потом Мокеиха — с геранью в жестянке, той самой, которую я в июне брал под расписку и вернул в срок, и которую она теперь принесла обратно уже насовсем, в подарок, и при этом отдельно отметила, что расписку не рвёт.

Потом пришла Верка.

Верка пришла с мужем, что было неожиданно: Гошка Тюрин в такие места не ходит. Он посидел двадцать минут, выпил одну, выговорил «совет да любовь» и ушёл, а Верка осталась и помогала на кухне, и с тёткой Нюрой они разговаривали как свои.

Ганины пришли часа в четыре.

Нина принесла что-то в бумаге, а Веник — бутылку вина, купленную, судя по всему, в райцентре и явно не ту, какую покупают в таких случаях.

Он поздравил меня очень обстоятельно.

— Пётр Сергеевич, я вас поздравляю. Я, правда, не вполне понимаю процедуру.

— Какую процедуру?

— Сегодняшнюю. — Он поправил очки. — Я так понял, что заявление в загс вы ещё не подавали. То есть юридически ничего не произошло.

За столом стало тихо.

— Не произошло, — согласился я.

— Тогда что произошло?

— Сговорились.

— И это обязывает?

— Обязывает.

Веник подумал.

— А чем оно обеспечено? — спросил он.

Тётя Нюра, которая всё это слушала от печки, поставила ухват и посмотрела на него с большим интересом.

— Словом, — сказала она.

— Понятно, — отозвался Ганин.

И записал бы, наверное, если бы Нина не взяла его под руку.

Под окнами часа в три собрались пацаны.

Их было человек пять, они висели на заборе и заглядывали, и тётя Нюра вышла и вынесла им конфет — тех самых, из коробки, — и они конфеты взяли и всё равно остались висеть.

Потом кто-то принёс гармонь.

Твердохлеб не пришёл — его не звали, — а гармонь приволок Дудник, который играть не умеет, и её взяла Клавдия, которая умеет, но плохо, и часа полтора во дворе пели.

Пели громко и не в лад, и это уже была не свадьба и даже не сговор, а просто воскресный двор, где сошлось человек пятнадцать.

Я в этом почти не участвовал.

Я сидел на ступеньке крыльца, курил и смотрел, как во дворе моя мать разговаривает с Ниной Ганиной, и как Мокеиха что-то втолковывает Клавдии, и как Людка носит из дома посуду.

С Людкой мы остались вдвоём один раз за весь день, минут на пять.

Она пошла в сени за квасом, и я пошёл следом, потому что в горнице стало нечем дышать, а в сенях было прохладно и темно.

Она наливала из бочонка.

— Помочь?

— Не надо.

Я всё равно подержал ей крышку.

Мы постояли в темноте, и с той стороны, из горницы, шёл гул: там Клавдия уже что-то рассказывала, и мать смеялась, и было слышно, как звякает посуда.

— Петь.

— М.

— Мы где жить будем?

Вопрос был обыкновенный и, вообще говоря, единственный правильный, потому что все остальные к тому моменту были решены.

— У нас.

— У Марфы Ивановны.

— У нас.

Людка поставила кувшин на лавку.

— Ага.

— Что «ага»?

— Ничего. Ага.

Она повернулась и посмотрела на меня в темноте, и я её лица не видел, а только слышал, что она дышит.

— Ты не думай, я ничего. Мне твоя мать хорошая. Я к ней привыкну.

— Ты это второй раз говоришь.

— Значит, надо, чтоб я привыкла.

Она взяла кувшин.

— Пойдём, а то хватятся.

И пошла первая.

Тётю Нюру я поймал во дворе, часов в пять, когда вышел покурить.

Она вышла следом, с ведром, будто по делу, и остановилась в двух шагах.

— Ну.

— Ну, Анна Фёдоровна.

Она поставила ведро.

— Я ей в мае прошлого года сказала, что ты её не позовёшь.

— Знаю.

— Откуда?

— Она мне передала.

— Передала. Ну да. Она мне всё передаёт.

Мы постояли.

— Ты меня, Пётр, послушай. Я тебе один раз скажу и больше не буду.

— Слушаю.

— Ты не думай, что я тебя не люблю. Я тебя как раз люблю, ты работящий и не пьёшь.

— Спасибо.

— Я не договорила. — Она посмотрела на меня снизу вверх. — Я вот на что смотрю. Ты сегодня всё сделал как надо. Пришёл, встал, сказал. Всё правильно.

Она помолчала.

— А глаза у тебя, — договорила тётя Нюра, — как у человека, который дело закрывает.

Я стоял и курил.

— Ну и всё. — Она подняла ведро и пошла к колодцу. — Я больше не буду.

Домой мы шли в шестом часу.

Семёныч отделился у мастерской, бросил «спасибо» и пошёл к себе, и я подумал, что надо будет ему что-нибудь, и потом всё лето собирался и так ничего и не сделал.