Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 27

— А я?

— А ты жених. Жених стоит и молчит.

Ну и хорошо, подумал я тогда.

Ну и хорошо.

Вышли мы в одиннадцать.

Идти было через всё село, метров восемьсот, и мы шли: впереди Семёныч в костюме, за ним мать с узлом, за ней я с бутылкой.

К этому времени про нас знало всё село.

Знало со среды — с того часа, когда Тимофеевна вышла от нас и по дороге домой зашла к двоим, — и это, надо сказать, у нас нормально: сваты идут не тайно, а как раз наоборот.

Тайной это бывает только для одного человека.

У колодца стояло четыре бабы, которым в одиннадцать утра в воскресенье у колодца делать нечего.

— Здравствуй, Марфа.

— Здравствуйте.

— Далёко собрались?

— Да так. Пройтись.

— В белом-то?

— А чего же.

Мы прошли. Сзади немедленно начали разговаривать.

На углу у Кузнецовых сидели на заборе трое пацанов, и один из них, увидев нас, соскочил и побежал вперёд по улице, срезая через огород, и я понял, что нас объявят раньше, чем мы придём.

Гусак стоял на своём месте и на нас не пошёл.

Он посмотрел на Семёныча в костюме, что-то для себя решил и остался стоять.

Мишку мы встретили у поворота.

Он сидел на завалинке у Дудников, в майке, и грыз что-то, и, увидев нас, встал и молча пошёл рядом шагов пятнадцать.

— Мишк.

— Чего.

— Ты чего идёшь?

— Смотрю.

— Насмотрелся?

— Не.

Он проводил нас ещё до следующего двора, потом отстал и крикнул в спину:

— Петь!

Я обернулся.

— Ты это. — Мишка помялся. — Ты нормально.

И убежал.

Что он имел в виду, я не понял ни тогда, ни потом, а спрашивать было бы глупо.

Тихоновы жили на том конце, в старом доме с высоким крыльцом.

Дом достался тёте Нюре от мужа. Муж её, дядя Костя, работал на ферме и помер в семьдесят шестом от того же, от чего у нас помирают все мужики, — сначала долго, потом сразу.

Крыльцо было вымыто.

Половики выбиты и постелены. Занавески свежие. У калитки подметено так, что видно было полоски от веника.

То есть ждали.

Семёныч поднялся первым, постучал костяшками и, не дожидаясь, открыл дверь.

В сенях пахло пирогами.

— Хозяева дома?

— Дома, — отозвалась тётя Нюра из горницы.

Мы вошли.

Тётя Нюра стояла посреди горницы в платке и в кофте, застёгнутой на все пуговицы, — маленькая, сухая, ростом мне по грудь, — и по её лицу было совершенно невозможно понять, знает она, зачем мы пришли, или сейчас узнает.

Это, между прочим, и есть весь обряд.

Все всё знают. Хозяйка знает с середины недели, полсела знает с четверга, у неё пироги в печи с шести утра, — и всё равно положено сделать вид, что люди зашли случайно и разговор начинается с нуля.

— Проходите, чего в дверях.

— Пройдём.

Сели. Сели не за стол, а вдоль стены, на лавку.

Стол стоял накрытый скатертью и пустой, и это была вторая часть обряда: пока не договорились, на стол не ставят.

Молчали секунд двадцать.

Потом Семёныч кашлянул и выговорил то, что он, по всей видимости, готовил с вечера, потому что произнёс он это не своим голосом.

— Мы, Анна Фёдоровна, к тебе по делу.

— По какому же?

— Дело у нас торговое.

Тётя Нюра села на табуретку напротив и сложила руки.

— Ну.

— У тебя товар, у нас купец, — сказал Семёныч.

Он это выговорил и остановился, и дальше заготовленного у него, судя по всему, не было.

Дальше подхватила мать.

Мать говорила складно, потому что мать за одиннадцать лет вдовства просидела на сорока таких сватовствах с чужой стороны и знала всё наизусть.

Она объясняла, что ходили они, ходили, искали, и вот дошли до этого дома. Что слыхали, будто у Анны Фёдоровны есть голубка, а у них голубь. Что не откажет ли хозяйка добрым людям посмотреть.

Тётя Нюра слушала с непроницаемым лицом.

— Голубка у меня есть. — Тётя Нюра не шевельнулась. — Только она у меня не гулящая. Она у меня на месте сидит.

— Так и голубь не гулящий.

Пауза.

Вот в этой паузе она на меня и посмотрела.

Посмотрела снизу вверх, тем самым оценивающим взглядом, которым смотрела на меня в мае восемьдесят второго на автобусной площадке, и держала она этот взгляд секунды четыре.

— Не гулящий, — повторила тётя Нюра. — Ну-ну.

Мать напряглась.

Я стоял у стены, в белой рубахе, с бумажкой на подбородке, и молчал, потому что жених стоит и молчит.

— А сам-то он что скажет?

Это она спросила уже прямо мне, и по обряду не полагалось, но тётя Нюра всю жизнь делала не по обряду.

— Скажу, — ответил я.

— Ну говори.

Я отлепился от стены.

— Анна Фёдоровна. Я пришёл просить у вас Людмилу.

— За себя?

— За себя.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Понимаю.

Она смотрела на меня и не мигала.

— Ты ей в мае прошлого года чего наговорил?

— Я ей в мае прошлого года обещал, что дождусь.

— И?

— И дождался.

Тётя Нюра посидела ещё секунды три.

Потом она встала, повернулась к двери в другую комнату, и голос у неё сделался обыкновенный, домашний:

— Люда. Выйди.

Людка вышла.

Она вышла в синем платье, которого я на ней не видел, с косой, уложенной вокруг головы, и она была бледная — по-настоящему бледная, до серого, — и я в первую секунду испугался, что ей плохо.

Ей было не плохо.

Она встала посреди горницы, посмотрела на мать, потом на меня, и я увидел, как у неё дрожит подбородок, и как она его останавливает, и как останавливает.

— Люда. Тут за тебя пришли.

— Я знаю.

— Откуда знаешь?

— Мам.

— Что «мам». Я спрашиваю.

— Мне Клавдия в четверг проговорилась. А Клавдии Тимофеевна.

Тётя Нюра поджала губы.

Это, между прочим, была единственная за весь тот день минута, когда мне стало по-настоящему смешно, и я еле удержался.

— Ну и что ты?

Людка молчала.

Она стояла посреди комнаты, и на неё смотрели четверо, и я в эту секунду сообразил, что накануне вечером я выговорил ей ровно одну фразу — «завтра мы придём», — и она ответила «я знаю», и на этом весь наш с ней разговор и кончился.

Я к ней не подошёл. По обряду нельзя.

— Люда, — повторила мать её. — Тебя спрашивают.

— Согласна, — сказала Людка.

Выговорила она это негромко и очень отчётливо, глядя не на меня и не на мать, а куда-то в простенок между окнами.

И сразу отвернулась.

Дальше стало шумно.

Семёныч выдохнул так, что было слышно на улице. Мать заплакала — не сразу, а секунд через десять, и плакала она молча и деловито, вытирая лицо тыльной стороной руки и продолжая при этом развязывать узел.

На стол пошло всё.

Хлеб, пирог, конфеты. Тётя Нюра вынесла свои пироги — с картошкой и с рыбой, — грибы, огурцы, холодец и графин с чем-то домашним. Бутылку открыл Семёныч, потому что открывает старший.

Разлили в четыре рюмки.

— Ну. — Семёныч поднял рюмку. — За то, чтоб.

Больше он в тот день не произнёс вообще ничего.

Он просидел за столом два с половиной часа, выпил три рюмки, съел два пирога и выдал за всё время одну эту фразу и потом ещё «спасибо» на прощание, и никому это не показалось странным, потому что все знают, какой Семёныч.

Людка села рядом со мной.

Села она не вплотную, а сантиметрах в двадцати, и первые минут десять сидела, положив руки на колени, и не ела ничего.

Потом её отпустило.

Потом она взяла кусок пирога, потом засмеялась чему-то, что ляпнула моя мать, потом стала подкладывать мне холодец, и на скуле у неё появился румянец, и к часу дня она уже была та самая Людка, которая в прошлое воскресенье лежала в траве и говорила, что больше не может.

Ел я, между прочим, страшно.

Это отдельно смешно: человек сидит просватанный, в белой рубахе, с бумажкой на подбородке, у него внутри всё стоит колом — а организму двадцать три года, и он видит перед собой пирог с рыбой.

Я съел два куска рыбника, кусок с картошкой, холодец, огурцов и три куска материного хлеба.