Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 8

Он вымыл кружки и поставил на полотенце.

— Так что призраков тут хватает, агент, — сказал он от двери. — Только не по чердакам. Тут все под водой и под бетоном, все настоящее.

— Крамп.

— Да?

— Вы Ван Дорна знаете?

Он остановился в дверях. Лицо изменилось, не то чтобы он закрылся, но насторожился.

— Гарри знаю сорок лет, — сказал он.

— Что это за человек?

Крамп подумал.

— Строгий, — сказал он наконец. — Справедливый по-своему. Работу знал лучше всех, кто тут ходил. Его в тридцатые прозвали Стальным, это вам не шутки.

— За характер?

— И за это тоже. — Он взялся за ручку двери. — А больше за то, что он ногу под бетоном оставил и через три недели вышел на работу. Хромой, на костылях, но вышел. Тут такое хорошо помнят.

— Как это случилось?

— Опалубка сошла, — сказал Крамп. — В тридцать пятом, летом. Придавило ему ступню между щитом и балкой. Кости всмятку. Врачи хотели резать, он не дал. — Крамп открыл дверь, в комнату вошел прохладный ночной воздух пустыни. — С тех пор в особом ботинке. Ему их шьют на заказ, в Лос-Анджелесе, я знаю, потому что посылки приходили на почту, а почта у нас одна.

Он вышел на крыльцо.

— Кофе в шкафу над плитой, — сказал он. — Спокойной ночи, агент.

Я постоял на крыльце, пока не стихли его шаги.

Над городком стояло небо, какого не бывает над Вашингтоном. Черное, с такой плотностью звезд, что различались не отдельные точки, а полосы.

С востока, от плотины, слышался гул. Здесь, в семи милях, он делался почти неслышным. Но, если постоять и не двигаться, ощущался все равно, словно работающий мотор в соседней комнате.

Я вернулся в дом, достал слепок из газеты и поставил на комод под лампу.

Одиннадцать и три четверти дюйма. Внешний край глубже внутреннего на четверть дюйма.

Потом позвонил Николь. В Вашингтоне стояла половина второго ночи, она сняла трубку после первого гудка.

Утром я приехал на плотину к восьми.

Солнце уже поднялось над аризонской стеной, белый бетон бил в глаза так, что пришлось щуриться. Воздух стоял чистый и прохладный, градусов пятьдесят пять, но чувствовалось, как он греется с каждой минутой.

По гребню шло шоссе. По нему уже ползли машины.

Грузовики, легковые с калифорнийскими номерами, туристский автобус. Люди останавливались у парапета, фотографировали, перегибались через ограждение и смотрели вниз, на глубину в восемьсот футов.

У невадского портала стояли две бронзовые фигуры на постаменте, крылатые, футов тридцати высотой, с поднятыми вверх руками, черные от патины. Перед ними в мощении лежал бронзовый круг с картой звездного неба.

Я остановился и посмотрел, что это. Мимо шел Осгуд с папкой.

— Терраццо с картой неба, — сказал он, проследив мой взгляд. — Скульптор придумал. Положил на пол расположение звезд на день, когда плотину открывали, тридцатое сентября тридцать пятого. Говорил, что через тысячи лет, когда никаких записей не останется, по этой карте можно будет вычислить дату с точностью до дня.

— Он рассчитывал на тысячи лет?

— Тут все мыслили такими категориями, — ответил Осгуд. — Такое было время.

Кабинет Ван Дорна помещался в административном корпусе, на верхнем этаже, в торце.

Секретарши у него не было, все-таки он просто консультант, а не штатный начальник. Дверь стояла приоткрытой. Я постучал о косяк.

— Входите, — сказал голос изнутри.

Комната оказалась угловой, с двумя окнами, оба выходили на восток и на север, на водохранилище.

Вид открывался такой, что я задержался в дверях.

Озеро Мид лежало внизу и уходило вдаль между рыжими хребтами, синее, гладкое, огромное, с бухтами и заливами, вдающимися в пустыню. По берегам шла широкая белая полоса, футов в сто, известковый налет, оставленный водой раньше. За озером до горизонта тянулись слоистые горы, красные и серые, с плоскими вершинами.

Ван Дорн сидел за столом спиной к окнам. Тяжелый, дубовый стол тридцатых годов.

На нем стояли лампа с зеленым абажуром, письменный прибор, пепельница и стопка бумаг под пресс-папье.

По стенам висели фотографии в рамах. Я успел разглядеть их, пока шел к столу.

Котлован, черный и голый, с людьми-муравьями внизу. Бетонные блоки, стоящие столбами разной высоты, как срезанный город.

Эстакада с бадьей на тросах над пропастью. Групповой снимок инженеров в белых рубашках и шляпах, у всех рукава закатаны. Церемония открытия, трибуна, флаги, толпа.

— Садитесь, агент. — Ван Дорн указал на кресло. — Я так и думал, что вы придете сегодня. Вчера у вас был долгий день.

— Вы следите за моим расписанием?

— Я слежу за всем, что происходит на этом объекте, сорок один год подряд. — Он произнес это без вызова, просто констатировал факт. — Привычка. Кофе?

— Не откажусь.

Он поднялся.

Делал он это тяжело и не сразу. Сначала подтянул под себя левую ногу, оперся ладонями о подлокотники, потом взял трость и встал, перенося вес на левую. Правая нога пошла следом, прямая, почти не сгибаясь в голеностопе.

Пока он шел, я рассмотрел ботинок.

Черная кожа, шнуровка до середины голени, десять пар люверсов. Подошва цельная, литая, утолщенная примерно вдвое против обычной, без выраженного каблука.

Единая плоскость от пятки до носка. Носок широкий, почти прямо срезанный.

Работа дорогая и штучная. Такие не покупают в магазине.

Он прошел к столику с кофейником, сделав четыре шага. Шел, вынося правую ногу полукругом наружу и опираясь на трость в левой руке. При каждом шаге вес ложился на внешний край правой стопы.

Одиннадцать и три четверти дюйма.

Когда он обернулся, я уже смотрел на фотографии.

— Который тут вы? — спросил я, кивнув на групповой снимок.

Ван Дорн налил кофе в две чашки, поставил на поднос, взял поднос левой рукой и вернулся, опираясь на трость правой.

— Третий слева, — сказал он, ставя поднос. — Тридцать четвертый год, мне тридцать один. Волос побольше, ума поменьше.

Он сел, на лице у него на секунду проступило выражение внезапной боли, которую он давно научился скрывать.

— Спрашивайте, агент, — сказал Ван Дорн. — Только сперва позвольте старику сделать одно замечание.

— Слушаю.

— Вы вчера полтора часа провели в нижней потерне, потом ездили в Боулдер-Сити, в морг, затем спускались в каньон и что-то делали в палатке. — Он размешал сахар. — Из этого следует, что версия администрации вас не устроила. Иначе вы бы уже писали отчет.

— Из этого следует, что я работаю.

— Хорошо сказано. — Он отпил. — Я в вашем возрасте отвечал так же.

Мы помолчали.

— Расскажите про стройку, — попросил я.

Ван Дорн поднял бровь.

— Зачем вам это?

— Мне нужно понимать объект. Я осматриваю место происшествия внутри сооружения, устройства которого не знаю.

— Разумно. — Он поставил чашку. — Хорошо. Тогда слушайте.

И заговорил.

Причем делал это не как экскурсовод, а как человек, объясняющий чертеж.

— Первое, что надо понять про эту плотину, — сказал он, — это то, что она стоит не за счет прочности бетона, а из-за специфичной формы. У нее арочно-гравитационная форма. Дуга обращена выпуклостью к воде. Давление озера, а это шесть с половиной миллионов акро-футов, при полном заполнении, арка передает на скальные стены каньона. Не удерживает массой, а перекладывает на камень. Гравитационная часть в толщине у основания, шестьсот шестьдесят футов. Внизу плотина намного толще, чем посередине.

— Это три с четвертью миллиона кубических ярдов бетона.

— Именно. Вот здесь начинается настоящая инженерия, а не просто арифметика. — Ван Дорн подался вперед. — Когда бетон затвердевает, то выделяет тепло. Цемент вступает в экзотермическую реакцию с водой. В маленькой конструкции тепло уходит наружу, никто про него не думает. А в массивной плотине тепло никуда не уходит. Массив разогревается изнутри.

— Насколько сильно?

— Расчеты показали, что если залить эту плотину монолитом, температура внутри поднялась бы градусов на сорок по Фаренгейту сверх начальной, а остывала бы такая масса, по нашим прикидкам, сто двадцать пять лет. — Он поднял палец. — Остывая, бетон сжимается. Значит, снаружи он уже застыл и держит форму, а внутри еще горячий и потом усядется. Возникают напряжения. Возникают трещины. Плотина расползлась бы сама по себе, без всякой воды.