Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 9

— И как вы решили эту проблему?

— Двумя способами сразу. — Ван Дорн отставил чашку и стал показывать руками. — Первое, лили не монолитом, а отдельными столбами. Блоками. Квадратными в плане, размером от двадцати пяти до шестидесяти футов по стороне, каждый заливали слоями по пять футов. Слой схватывается, набирает прочность, отдает тепло. Потом заливают следующий. Получается плотина из двухсот пятнадцати отдельных столбов разной высоты. Со стороны в тридцать четвертом это выглядело как разрушенный город.

— А между столбами?

— Швы. Вертикальные, с зубчатыми шпонками, чтоб блоки не могли сдвинуться относительно друг друга. — Он сложил пальцы обеих рук в замок. — Вот так, зубец в зубец.

— Значит, плотина состоит из отдельных кусков?

— Стояла бы, если б мы на этом остановились. — Ван Дорн усмехнулся. — Второе, это охлаждение. В каждый слой при укладке закладывали решетку из стальных труб диаметром в дюйм. Шаг между трубами примерно шесть футов. По трубам гнали воду. Сначала речную, потом, когда потребовалось быстрее, от холодильной станции, что стояла ниже по течению. Аммиачная установка, миллион фунтов льда в сутки по производительности. Вода шла в трубы при температуре около сорока градусов.

— Сколько всего труб получилось?

— Пятьсот восемьдесят две мили, — сказал Ван Дорн. — Внутри этого бетона проложено пятьсот восемьдесят две мили однодюймовой стальной трубы. Больше, чем отсюда до Сан-Франциско.

— Их потом вынули?

— Их нельзя вынуть. — Он покачал головой. — Когда блок остывал до расчетной температуры, трубы отсекали и заполняли цементным раствором под давлением. Они навсегда остались внутри, залитые цементом. Часть арматуры плотины, если угодно.

— А швы между блоками?

— То же самое. — Ван Дорн взял карандаш и нарисовал на промокашке сетку. — После остывания блоки чуть разошлись, между ними остались щели в сотые доли дюйма. В швы заранее заложили систему трубок, через них под давлением закачали цементный раствор. Инъекция. Раствор заполнил все щели и двести пятнадцать отдельных столбов стали одним телом.

Он положил карандаш.

— Вот тогда, и только тогда, это сделалось монолитом.

Я смотрел на его рисунок.

— То есть внутри плотины, — сказал я, — сеть заполненных труб, инъектированные швы, закладные детали, дренажные колодцы, галереи и кабельные каналы.

— И еще смотровые шахты, температурные датчики и деформационные марки. — Ван Дорн кивнул. — Больше сорока миль всякой всячины, если сложить.

— Значит, если пустить в бетон ультразвук, отражений будет много.

Ван Дорн внимательно посмотрел на меня.

Он понял, куда я веду, понял сразу, не стал притворяться, что не сообразил.

— Будет много, — сказал он. — И в этом вся беда с этими приборами.

— Расскажите про доктора Коул.

Он откинулся на спинку стула.

— Она приходила ко мне дважды, — сказал Ван Дорн. — Первый раз в январе. Умная девушка, подготовленная. Задавала правильные вопросы про журналы укладки, марки смесей и режим охлаждения. Я отвечал охотно, мне такое в радость, ко мне нечасто приходят с толковыми вопросами.

— А во второй раз?

— Второй раз недели три назад, с распечатками. — Лицо у него не изменилось, но голос сделался чуть ниже. — Она развернула передо мной ленты и сказала, что в теле блока номер четыре, в нижней трети, у аризонского примыкания, прибор показывает аномалии. Скопление отражений, не совпадающее ни с чертежом трубопроводов, ни со схемой швов.

— Что вы ответили?

— Я объяснил как надо, — сказал Ван Дорн. — Спокойно и подробно, как объяснял вам сейчас. Что ультразвук в массивном бетоне рассеивается на заполнителе, а он тут укрупненный, до девяти дюймов, мы брали местный гравий. Каждая заполненная труба дает границу двух сред, сталь-раствор-бетон, и, значит, отражение. Инъектированный шов тоже граница и далеко не идеальная. Прибор показывает не пустоту, а разницу акустического сопротивления, разбираться, откуда эта разница, надо путем расчетов, а не просто так.

— А она что?

— Она не согласилась. — Он положил ладони на стол. — Она сказала, что у нее есть основания предполагать в этих отражениях органическую составляющую.

— Что это значит?

— Это значит что она поверила дурацким байкам, о которых здесь шепчутся уже сорок лет, агент. — Ван Дорн произнес это спокойно, без всякого возмущения, поэтому это прозвучало тяжелее. — О том, что в бетон замуровали людей.

Я молчал.

— Вам уже рассказали эту байку? — спросил он.

— Вчера вечером.

— Кто?

— Не важно.

— Действительно, неважно, — согласился Ван Дорн. — Ее рассказывают все, кому не лень. — Он взял трость и переставил ее к другой стороне кресла. — Я объясню, почему это чушь, а вы решайте сами.

— Охотно послушаю.

— Слой заливки составляет пять футов, — сказал он. — Не пятьдесят и не двадцать. Пять. По этому слою ходят люди с вибраторами и с лопатами, человек десять на блок. Бадья опрокидывает восемь кубических ярдов за раз, и после этого бригада каждый раз выравнивает его вручную. Спрятать в пяти футах свежего бетона человеческое тело все равно что спрятать его на бильярдном столе при свете ламп. Через пятнадцать минут его уже найдут.

— А если ночью? Между сменами?

— Мы работали тут в три смены, — сказал Ван Дорн. — Круглосуточно, семь дней в неделю, три года подряд. Не было ни одной минуты, чтобы на блоке отсутствовали люди. Прожекторы горели так, что в Боулдер-Сити ночью читали газету. — Он посмотрел на меня. — Я не защищаю подрядчика, агент. Подрядчик выжимал из людей все соки и экономил на чем мог. Но факты не обойти. Трупы в этой плотине просто страшилка для школьников.

— Кто-нибудь погибал при укладке?

Ван Дорн ответил не сразу.

— Как же без этого, — сказал он. — Девяносто шесть человек за все время, по официальному счету. Падали с эстакад. Попадали под бадью. Срывались со стены. Умирали от жары, в тридцать первом, в июне, стояло сто двадцать в тени, людей выносили штабелями. — Он смотрел мимо меня, в окно, на озеро. — Каждого поднимали, хоронили, на каждого писали бумагу. Плохо писали, неохотно, с формулировками в пользу компании. Но писали.

— Всех?

— Да, всех, кого я знаю, — сказал Ван Дорн.

Формулировка вышла точная. Я ее записал.

— Мистер Ван Дорн, — сказал я. — Доктор Коул погибла в галерее внутри плотины, куда ей ходить не полагалось. В ту же ночь из ее палатки в каньоне исчез прибор, которым она делала эти самые измерения. Вместе с лентами и распечатками.

Он молчал.

— Как вы это объясняете?

— Никак, — сказал Ван Дорн. — Объяснять ваша работа. Моя отвечать на вопросы, если спросят.

— Тогда я спрошу. Где вы находились в ночь когда она погибла?

Он не возмутился и не изобразил обиды.

— Дома, — сказал он. — В Боулдер-Сити, Юкка-стрит, дом двадцать девять. Один. Жена умерла в шестьдесят восьмом. Лег около десяти, встал в шесть. Подтвердить некому.

— Спускались ли вы в нижние галереи в последний месяц?

— Да, спускался. — Он опять не задумался. — Дважды. Первый раз в конце января, второй двадцатого февраля, с мисс Роум, осмотр дренажа у примыкания. Записи имеются в журнале нарядов, можете сверить.

— Спускались с вашей ногой?

— А что здесь такого? — спросил Ван Дорн, — я поднимался по опалубке на высоту в двести футов в тридцать шестом году, через полгода после того, как мне ее раздавило. Лифт и ровный пол галереи меня не затрудняют. Мешает только лестница, поэтому я хожу по ней медленно.

Он положил обе ладони на набалдашник трости.

— Что-нибудь еще, агент?

— Пока нет.

— Тогда позвольте мне сказать одну вещь напоследок, — произнес Ван Дорн. — Не для протокола, а чтоб вы понимали, с кем разговариваете.

— Хорошо.

Он повернул голову к окну.

За стеклом лежало синее, огромное, спокойное озеро, с белой известковой полосой по берегам и с рыжими хребтами за ним.

— Здесь до тридцать первого года ничего не было, — сказал Ван Дорн. — Каньон, река и жара. Река весной сносила фермы в Империал-Вэлли, а летом пересыхала до ручья. Ни воды, ни света на шестьсот миль вокруг. Лос-Анджелес сидел на привозной воде. Лас-Вегас представлял собой пять улиц у железнодорожной станции.