Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 6

Зажег спиртовку и прокалил проволоку добела. Пламя над ней стояло ровное, чуть желтоватое от натрия.

Я держал проволоку, пока пламя не очистилось. Потом дал проволоке остыть до темного цвета, коснулся ею смыва и снова поднес к огню.

Пламя вспыхнуло ярко-зеленым цветом.

Не желтым или голубым, а насыщенным зеленым цветом, с изумрудным оттенком по краю. Такой цвет держался секунды три, потом сошел.

Пирс поднялся с табурета.

— Повторите-ка, — попросил он, не сводя глаз с проволоки.

Я повторил дважды, с новой проволокой и с чистого участка ткани. Оба раза появилось зеленое пламя.

Затем контрольный тест, прокалил проволоку, коснулся чистого спирта и поднес к огню. Пламя осталось обычным.

— Галогенированный углеводород, — сказал я. — В отвороте ее джинсов.

— Что это значит на нормальном языке? — спросил Барлоу.

— Это значит тут был хладагент. — Я погасил спиртовку. — Фреон. Дихлордифторметан, он же фреон-двенадцать. Основной хладагент промышленных холодильных установок. Сам по себе он испаряется без остатка, но уходит не весь. В компрессорных системах он растворен в машинном масле и переносится вместе с ним. Осевшая масляная пленка держит его долго.

Я показал на переломанные волокна.

— А вот это холод. Ткань заморожена, очень сильно. Фреон-двенадцать кипит при двадцати двух градусах ниже нуля. Струя из системы под давлением дает температуру, при которой хлопок делается ломким, как бумага.

Пирс медленно сел обратно.

— Значит, ее заперли там, где стоит холодильная установка, — сказал Барлоу.

— Туда, где она находилась, поступал фреон, — ответил я. — Он тяжелее воздуха примерно вчетверо. В закрытом помещении без вентиляции он ложится снизу и вытесняет воздух наверх. Человек внутри не чувствует ни запаха, ни удушья, потому что удушье мы ощущаем не от нехватки кислорода, а от избытка углекислого газа в крови. Тут углекислый газ выдыхается нормально. Сознание утекает незаметно.

Я вспомнил бункер под стартовым столом во Флориде и тусклеющий свет ламп, когда я и сам чуть не погиб от удушья.

— Ни раздражения слизистых, ни изменения цвета крови, — сказал я. — Только то, что мы видим.

Барлоу снял шляпу и провел рукой по волосам.

— Где на плотине есть холодильные установки?

— В машинном зале, — ответил я. — И везде, где есть кондиционирование и охлаждение агрегатов. Мисс Роум покажет по схеме. Нам нужно помещение с герметичной дверью, с холодильной системой и без вентиляции.

Вниз, в каньон мы спустились к четырем часам.

Дорога шла серпантином от аризонского берега. Узкая грунтовка, пробитая еще при строительстве, с осыпями по внешней кромке. Барлоу вел «Бронко» на второй передаче, не торопясь.

Внизу открылась река.

Колорадо ниже плотины течет узкой лентой между черными стенами, вода в ней зеленая и холодная. Она выходит из глубины водохранилища, снизу, где солнце не прогревает. Над водой висела прохлада, ощутимая после нагретой пустыни наверху.

Стены каньона поднимались на восемьсот футов, почти отвесно, слоистые, черно-бурые, на них лежали косые вечерние тени. От плотины по-прежнему шел ровный гул, отражаясь от стен и приходя с двух сторон сразу.

Лагерь стоял на береговой террасе, в четверти мили ниже, на площадке из речного галечника.

Четыре палатки, брезентовый навес на кольях, складной стол, ящики с образцами породы, аккуратно надписанные. Генератор под навесом. Два деревянных ящика для приборов, оба открыты и пусты.

Нас встретил молодой человек лет двадцати пяти, бородатый, в свитере, с покрасневшими глазами.

— Пит Хэнлон, — представился он. — Я работал с Сарой. Мы вчетвером тут, теперь втроем.

— Расскажите про ту ночь.

— Мы легли около одиннадцати. — Он говорил торопливо, глотая слова. — Сара сказала, что поработает еще с записями. У нее в палатке лампа от генератора. Утром палатка оказалась пустая, спальник не разобран, а прибора нет.

— Вы не искали ее?

— Искали. Полдня. Думали, она ушла ставить датчики. Она так делала, уходила на рассвете и не будила никого. — Он опустил голову. — Потом сверху сообщили, что нашли ее.

Палатка Сары Коул стояла крайней.

Внутри раскладушка, спальный мешок, ящик вместо стола, керосиновая лампа и полевые тетради, сложенные стопкой.

И беспорядок.

Не тот беспорядок, какой оставляет живущий в палатке человек, а другой. Тетради сброшены на пол веером, ящик отодвинут и стоит углом, спальный мешок стянут с раскладушки и лежит комом, раскладушка сдвинута фута на два и перекошена.

— Так и нашли все это?

— Да, все так и было, — сказал Хэнлон. — Мы ничего не трогали, шериф велел.

— Что пропало?

— Сканер. — Он показал на пустой ящик под навесом. — Ультразвуковой дефектоскоп, немецкий, «Краутькремер». Мы брали его напрокат у геологов из Лас-Вегаса, под расписку. Он стоит больше моей машины раза в четыре.

— Что он делает?

— Посылает в бетон ультразвуковой импульс и принимает отражение. — Хэнлон вытер лицо ладонью. — Если внутри есть пустота или другая плотность, импульс отражается и на экране виден всплеск. По времени прихода можно рассчитать глубину. Мы искали с его помощью расслоения в теле плотины и в скальном примыкании.

— Ее записи сохранились?

— Тетради вот здесь. Ленты и распечатки лежали в футляре вместе с прибором. — Он посмотрел на пустой ящик. — Их тоже нет.

Я вошел в палатку и присел у входа.

Пол представлял из себя брезентовый настил поверх галечника, местами протертый. Сквозь дыры виднелась земля, мелкий речной песок, слежавшийся и влажный от близости реки.

Я взял фонарь и повел лучом вдоль настила под острым углом, скользящим светом. При косом освещении каждая неровность отбрасывает тень и делается видна.

У левого края, там, где брезент задран и открывается голая земля площадью около двух квадратных футов, я обнаружил след.

Я подвинулся ближе и посветил на него.

След отпечатался глубоко, гораздо глубже, чем оставили бы ботинки Хэнлона на этом же грунте.

Рисунок подошвы простой. Поперечные грубые рубцы, широкий носок, без рифления по краю. Не туристская обувь и не рабочая с фабричным протектором.

А главное форма.

Подошва расширялась к носку сильнее обычного и заканчивалась почти прямым срезом. Отпечаток каблука отсутствовал, подошва отпечаталась ровно по всей длине, одной плоскостью, без обычного перепада между каблуком и носком.

Такой след оставляет обувь с цельной утолщенной подошвой. Ортопедическая.

По внешнему краю глубже, чем по внутреннему. Разница заметная, около четверти дюйма.

Я вынул рулетку.

Длина одиннадцать и три четверти дюйма. Ширина по подушечке четыре и семь восьмых.

Достал «Никон», поставил вспышку и отснял двенадцать кадров. Общий вид палатки, положение следа относительно входа, сам след с рулеткой, с двух углов и с двух высот.

Потом попросил у Барлоу воды и вынул из ящика пакет с зуботехническим гипсом.

— Что вы делаете? — спросил Хэнлон.

— Слепок, — сказал я, размешивая гипс в жестянке до густоты сметаны. — Фотография дает рисунок, но не дает глубину. А глубина здесь важнее рисунка.

Я обнес след барьером из полоски картона, залил гипс тонкой струей, не сверху, а с края, чтобы не разбить отпечаток, и стал ждать, пока схватится.

Барлоу присел рядом на корточки.

— Тяжелый мужик, — сказал он, глядя на след. — Вдавил как следует.

— Тяжелый и хромой, — сказал я. — Внешний край подошвы глубже внутреннего. Он переносит вес на наружную сторону стопы, потому что иначе не может.

Гипс схватывался минут двадцать.

За это время солнце ушло за кромку западной стены и в каньоне сразу похолодало. Над рекой потянуло сыростью. Стены из черных стали синими, а гул плотины в сумерках сделался слышнее.

Я поднял слепок, обмахнул кистью и завернул в газету. На обороте написал место, дату, время, длину и ширину.

Барлоу выпрямился и надел шляпу.