Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 5

— Всегда, — сказала Роум. — Семнадцать агрегатов. Их останавливают по одному, на ремонт. Все вместе никогда.

Ответвление оказалось уже основной галереей. Около четырех футов в ширину, тупиковое, с дренажным колодцем в конце. Здесь висела только одна лампа, у входа, дальше свет не проникал.

Барлоу включил фонарь.

На полу белой краской обвели контур. Голова к тупику, ноги ко входу.

— Так она и лежала, — сказал Барлоу. — Обходчик обнаружил тело вчера, в половине седьмого утра. По его словам она лежала ничком, лицо повернуто вправо. Мы сфотографировали ее, потом подняли.

Я присел у контура и посветил вниз.

Бетон под ним был темнее, из-за сырости, обычной для этого места. Никаких следов волочения или борозд. Пыли на полу нет, тут слишком влажно.

— Запах, о котором вы говорили, — сказал я.

— Я почувствовал его вот тут, — Барлоу показал в глубь тупика, к колодцу. — Сейчас, честно скажу, я его не чувствую.

Роум сняла крышку с прибора, вставила трубку и качнула грушей десять раз.

Мы посмотрели на трубку.

Реактив внутри остался прежним, без изменения цвета.

— Ноль, — сказала она. — Ниже порога.

— Проветрилось за четыре дня, — сказал Барлоу. — Тут тяга есть, слабая, но есть.

— Возможно. — Я поднялся. — Мисс Роум, откуда сюда идет воздух?

— Из основной галереи, а туда от вентиляционной шахты на аризонской стороне. — Она развернула чертеж и присела на корточки, разложив его на колене. — Вот, синим цветом обозначены приточные каналы. Тупики проветриваются плохо, за счет разности температур.

— А люки? Служебные проемы?

Она провела пальцем.

— Вот здесь, за колодцем, лаз в нижнюю штольню. Круглый, диаметр тридцать дюймов, закрыт стальной крышкой на четырех болтах.

Я подошел к колодцу и посветил.

Крышка стояла на месте. Шестигранные болты четыре штуки, диаметром около трех четвертей дюйма.

Три из них покрывала ровная рыжая корка, наросшая годами и слившаяся с фланцем в единое целое.

Четвертый выглядел иначе. Ржавчина на головке содрана, грани блестели тускло-серым, а по краю фланца, вокруг гнезда, лежала свежая рыжая крошка.

— Барлоу, — позвал я. — Посветите сюда.

Он так и сделал.

— Ключом работали, — сказал он помолчав. — Недавно.

— Мисс Роум, когда сюда в последний раз спускалась ремонтная бригада?

Она пролистала блокнот.

— По журналу в октябре. Осмотр дренажа, крышку не вскрывали, запись есть.

Я достал «Никон», навинтил вспышку и отснял восемь кадров. Общий вид, крышка, каждый болт отдельно, с приложенной складной линейкой для масштаба.

Потом собрал крошку ржавчины кистью в бумажный пакет и надписал.

После плотины мы сразу отправились на осмотр тела. Оно находилось в Боулдер-Сити, в холодильной камере при окружной больнице.

Помещение маленькое, кафель до потолка, две каталки, лампа с рефлектором. Патологоанатом, усталый человек лет шестидесяти по фамилии Пирс, откинул простыню и остался стоять у стены, скрестив руки.

Я работал минут двадцать, с лупой.

Сначала осмотрел лицо. Отвернул веко и посветил.

Склеры чистые. Ни сосудистой инъекции, ни отека конъюнктивы. Роговица помутнела, как мутнеет у всех через несколько суток. По горизонтали лежала темная полоса подсыхания, обычное посмертное явление. Но раздражения никакого нет.

Дальше слизистая носа и рта. Тоже чисто.

Затем руки. Я поднял левую кисть и осмотрел ногтевые ложа под лупой. Потом проделал тоже самое с правой рукой.

— Доктор Пирс, — сказал я. — В заключении у вас указана асфиксия от вдыхания сероводорода.

— Предварительное заключение, — сказал Пирс. — Обстановка соответствовала. Мне так и доложили, там галерея, стоячий воздух и характерный запах.

— Брали кровь на анализ?

— Брали. Результат ждем из Лас-Вегаса, лаборатория загружена. — Он потер лицо. — Агент, я один патологоанатом на округ. У меня в этом месяце было девять вскрытий, из них четыре после дорожных катастроф.

— Понимаю. — Я опустил простыню до ключиц. — Тогда посмотрите вместе со мной, если не трудно.

Он подошел ближе.

— Сероводород сильный раздражитель, — сказал я. — При концентрации, убивающей за минуты, он мгновенно бьет по слизистым. Глаза краснеют, конъюнктива отекает, слизистая носоглотки воспаляется. Это описано во время исследований аварий у шахтеров и рабочих очистных сооружений. Те кто выжил первым делом жалуются на резь в глазах.

Я приподнял веко и подал ему лупу.

— Смотрите. Склера чистая. Отека нет. Инъекции сосудов тоже нет.

Пирс наклонился и долго смотрел.

— Чисто, — сказал он наконец.

— Теперь ногти. — Я поднял кисть. — При сероводородном отравлении кровь темнеет, ложа приобретают серо-синий цвет, иногда с зеленоватым оттенком. У нее ложа бледные, с розовым.

Пирс взял руку, посмотрел и положил обратно.

— Верно, — сказал он.

— И еще одно. Запах.

— Там в галерее стоял характерный запах, шериф это подтверждает.

— Запах стоял в галерее, — повторил я. — А от тела при вскрытии он шел?

Пирс замолчал.

— При вскрытии полостей у отравившихся сероводородом запах обычно ощутим, — сказал я. — Иногда сильно.

— Запаха не было, — медленно произнес Пирс. — Я помню. Еще отметил про себя и решил, что за сутки выветрилось.

— За сутки такой запах не выветривается из тканей.

Барлоу у двери переступил с ноги на ногу.

— То есть она погибла не от газа, — сказал он.

— Да, она погибла по другой причине, — поправил я. — Она умерла от нехватки кислорода, тут я с доктором не спорю, асфиксия налицо. Но без раздражения слизистых и изменения цвета крови. Значит, она дышала она чем-то, не раздражающим слизистую и не связанной с проникновением в кровь. Чем-то, просто вытесняющим кислород.

— А запах в тоннеле?

— Это местное явление либо он там попал случайно, — ответил я. — В дренажных колодцах гниет органика, сероводород сам образуется там. Достаточно вскрыть люк в нижнюю штольню и оставить открытым на пару часов.

Пирс сел на табурет.

— Я поторопился, — сказал он.

— Вы работали по обстановке, а обстановку вам подготовили, — сказал я. — Мне нужна одежда покойной. Вся, которая была на ней.

Одежду держали в кладовой при морге. Два подписанных и заклеенных бумажных мешка.

Я попросил стол, лампу и полчаса свободного времени, чтобы меня не отвлекали.

Разложил на чистой бумаге все, что нашел. Фланелевая рубашка, свитер, брезентовая куртка, джинсы, носки, ботинки на шнуровке. Все рабочее, ношеное, с пятнами от полевой работы.

Начал с ботинок, потом перешел к джинсам.

Джинсы оказались с отворотами, широкие, дюйма по три, как сейчас носят. В отвороте всегда собирается все, где человек проходил за день, песок, семена, пыль и крошки.

Я вывернул правый отворот над листом бумаги и постучал.

Высыпался обычный мусор: песок каньона, мелкая щебенка, сухие обломки растений и шерстинки.

Вывернул левый.

Из него, вместе с песком, вышло кое-что другое. Тонкий белесый налет, приставший к ткани изнутри, с ним маслянистая пленка, из-за которой песчинки слиплись комочками.

Я взял лупу.

Ткань в отвороте выглядела странно. Волокна по краю сгиба переломанные, топорщатся, будто их ломали, а не терли.

Так рвется не изношенная ткань, а промороженная. На сильном холоде волокно теряет гибкость и крошится при первом же сгибе.

— Доктор, есть дистиллированная вода? И спирт?

— Есть и то и другое.

Дальше я работал еще полчаса, разложив на столе набор из ящика.

Сначала снял налет и пленку скальпелем на предметное стекло, потом сделал смыв спиртом с участка ткани площадью около квадратного дюйма и собрал в пробирку.

Достал из ящика медную проволоку в деревянной ручке и спиртовку.

— Что это? — спросил Барлоу.

— Проба Бейльштейна, — сказал я. — Старый метод, ему уже лет девяносто. Показывает галогены, хлор, фтор, бром в органическом веществе.