Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 53

Он повернулся ко мне.

— Плащ?

— Ну да. Человек, забирающий чемодан, не заказывает чистку за неделю вперед. Такое делает тот, кому важно прийти на вокзал как обычный пассажир. А раз так, значит, ему нужна комната с зеркалом на пути от парка к вокзалу. Такая нашлась только одна в этом клубе.

Он молчал.

— Вы построили красивую схему, — сказал я. — Три звена, посторонние люди, ни одной точки, где вас можно взять. Схема получилась настолько точная, что можно рассчитать. Менее расчетливого человека я бы искал до сих пор.

Он сунул руку к внутреннему карману. Я успел раньше и схватил его за запястье, вывернув кисть коротким рычагом вниз и наружу.

Ключ упал на паркет и звякнул. Фаррелл подошел с другой стороны и схватил его за вторую руку.

Из внутреннего кармана мы вынули стеклянную ампулу в фольге. Наручники я застегнул сам.

Документы лежали в том же пиджаке. Водительское удостоверение штата Иллинойс, пропуск на завод «Эйпекс Фудс» в Хармонде с фотографией и синей полосой доступа в лабораторный корпус.

Марк О’Коннор, сорок два года, старший лаборант отдела контроля качества.

— Ну что же, приятно познакомиться, Тень. — улыбнулся я. — Хотя нет, учитывая что вы чуть не отравили детей, не так уж и приятно.

Ключ от ячейки четыреста два приобщили к делу за минуту до того, как станционная бригада дошла до четырехсотого ряда. Чемодан достали при понятых.

Двести тысяч настоящими облигациями и восемь пачек резаной бумаги в банковской упаковке лежали в целости и сохранности, никем не тронутые.

О’Коннора увезли в отделение. Он не произнес ни слова. Только когда с него сняли наручники, потребовал адвоката. Его защитник приехал через час.

Обыск в тот же вечер оправдал все ожидания.

В подвале его дома в Долтоне стояла оборудованная мастерская. Верстак, тиски, аптечные весы и стеклянная посуда.

В ящике верстака коробка туберкулиновых шприцев и три упаковки игл тридцатого калибра, купленных в аптеке по рецепту на имя жены. В отдельной жестянке из-под кофе двести сорок граммов технического цианистого калия с ярлыком гальванического цеха.

Тюбик цианакрилатного клея и пишущая машинка «Смит-Корона Электра» шестьдесят восьмого года, со сколотой засечкой у «t» и с разрывом в дуге заглавной «S».

Отдельно, в жестяной коробке, лежала папка с патентными документами на герметичную мембрану для консервной тары. Заявка подана в шестьдесят девятом. В графе изобретателя стояло чужое имя.

Жена лежала в больнице на Саут-Сайд четвертый месяц. Диагноз я не записывал, к делу это не относилось.

В среду утром Ленахан снова собрал всех на совещание. Сорок человек, многие стоя, стульев на всех не хватало. Он попросил меня рассказать, как я рассчитал маршрут.

Я объяснял минут двадцать. Когда я дошел до плаща, кто-то в задних рядах коротко попросил повторить.

— Объясните снова про плащ, — попросил Фаррелл.

Я разъяснил опять.

— То есть вы его вычислили не по уликам, — сказал агент из группы наблюдения. — Вы поняли схему передвижения на основании того, что он аккуратист.

— По уликам я знал, что он химик, ему известно устройство крышки и он печатает без ошибок, — ответил я. — А схему удалось понять именно потому что он педант и уделял тщательное внимание деталям. Одно без другого не работает.

Ленахан пожал мне руку при всех и сказал фразу, я не стал вписывать ее в рапорт:

— Я держал в городе сорок человек в наблюдении и потерял его на восьмой минуте. А вы просто вычислили его по расписанию автобусов.

В аэропорт меня везли двое агентов, всю дорогу молчали. Домой я прилетел в четверг вечером.

Гравийный отвод от Литтл-Ривер-Тернпайк я знаю на слух. Последние двести ярдов шины меняют звук, потому что гравий там крупнее.

Брут услышал такси раньше, чем я свернул. Когда я вышел, он уже стоял на дорожке, хвост у него ходил по кругу так, что заносило зад.

Кассия вышла позже, с достоинством, села в трех шагах и стала пристально смотреть на меня. Обычно так она смотрела на меня, когда я отсутствовал непозволительно долго и теперь должен объясниться.

Экскаватора во дворе не оказалось.

На его месте лежал ровный прямоугольник свежего грунта, обкатанный и уже посыпанный семенами травы. Из земли торчала приземистая бетонная надстройка с люком у юго-восточного угла дома. В сорока футах, за яблоней, находился второй люк заподлицо с землей, с квадратной крышкой.

Между ними остался вентиляционный грибок, покрашенный в зеленый цвет.

Николь вышла на крыльцо в спортивной кофте и с полотенцем на плече.

— Прилетел наконец-то, — сказала она.

— Привет.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Ты похудел на пару фунтов и опять не выспался. Иди мойся. Ужин через двадцать минут.

Мы ужинали на кухне. Она сделала бифштекс, картошку и салат из огурцов. Еще на столе стояла бутылка пива, одна, вторую она бы мне не дала.

Первые минут десять я рассказывал про поездку в Чикаго. Николь слушала, подперев подбородок, в одном месте засмеялась, когда я рассказал про плащ.

Затем положила вилку.

— Теперь моя очередь, — сказала она. — Слушай спокойно и не вскакивай.

Я поставил бутылку.

— В ночь на воскресенье, — сказала она. — Около трех сорока утра. Я спала. Брут поднял лай из кухни, потом рванул к двери. Затем к нему присоединилась Кассия. Они обнаружили чужого. Ты знаешь разницу.

— И что это и вправду были чужие?

— Слушай внимательно. Я их выпустила и вышла следом. Они убежали к юго-восточному углу участка, за траншею, к границе. Я шла за ними с фонарем и с «Магнумом» в руке.

— Ты вышла одна, когда здесь было еще темно.

— А почему нет? — спокойно спросила Николь. — Я работаю в Секретной службе и умею ходить по своему участку ночью. Не перебивай.

Я замолчал.

— Они добежали до ограды и остановились. Дальше не пошли, стояли и рычали в сторону леса, ждали команды. Я стояла там минут пять и слушала. Потом со стороны просеки завелась машина. Не рядом, а далеко, я думаю, на старом лесовозном отводе, это четверть мили от нас. Завелась и вскоре удалилась в сторону дороги.

— Ты ее видела?

— Не видела, только слышала. Восьмицилиндровый двигатель, явно не грузовик.

— Понятно, что было потом?

— Я вернулась в дом, дождалась рассвета и в шесть утра пошла посмотреть уже при свете.

Она встала, взяла с подоконника бумажный пакет и положила передо мной.

— Не трогай руками, я брала его пинцетом.

В пакете лежал окурок.

Сигарета без фильтра, докурена до трех четвертей дюйма, кончик смят пальцами, а не притушен о землю. Бумага у мундштучного конца характерно сплющена, видно, что человек держал сигарету плотно.

— Марка? — спросил я.

— Не наша, — сказала Николь. — Я такую видела один раз, в Германии. Восточноевропейская, из тех, что везут из Европы блоками. У нас в свободной продаже такого нет.

Я смотрел на пакет и молчал.

— И еще кое-что, — сказала она. — Пойдем, покажу, пока не стемнело.

Мы вышли из дома к юго-восточной границе, за яблоню, к самой ограде.

На этой стороне она совсем простая. Три ряда проволоки на кедровых столбах, скорее обозначение границы, чем препятствие. За ней сразу лес.

Николь присела и посветила фонарем вдоль земли.

— Смотри сюда.

За оградой, в шести футах, за кустом кизила, трава была сильно примята. Пятно примерно два на три фута.

Даже не просто смята, а вытоптана. Человек тут долго стоял и переминался с ноги на ногу.

Рядом, в мягкой земле у корней, отпечатались два следа.

Я лег на живот и посмотрел на них вплотную. Подошва формованная, крупные прямоугольные грунты в шахматном порядке, глубокие канавки, по краю сплошной бортик. На пятке отдельный блок с косым скосом.

Тот самый рисунок.

Я лежал на земле своего собственного участка и смотрел на след. Точно такой же в последний раз я видел в техническом проходе за камерой Кастелло в федеральной тюрьме Марион, в шестистах милях отсюда.