Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 34

— Запись в ночь на девятое цела?

— Конечно, — сказал Бэрроуз. — Я ее отложил сам, в семь утра, как только услышал о побеге.

Он достал из шкафчика катушку в бумажном чехле. На чехле карандашом было написано: «Бл. Д, 8/5, 24.00–03.00».

— Ставьте, — сказал я.

Бэрроуз заправил ленту, протянул через головку, защелкнул прижим. Аппарат зашумел, экран посветлел серым, потом появилось изображение.

Качество было такое, какого и следовало ждать, серо-белое, мыльное, с плывущей строкой по низу кадра. Галерея видна вся, до дальней стены.

Двери в ряд, ночное освещение, тени от ламп на полу. По правому верхнему углу кадра, на стене над входом, висели круглые часы с секундной стрелкой.

Мы досмотрели до двух ноль-ноль.

Ничего. Пустой коридор, неподвижные двери, пятна света на плитке.

— Вот, — сказал Прайс. — И так три часа подряд. Мы вчера отсмотрели все шесть катушек, от отбоя до подъема. Никто не входит и не выходит.

— А где обходы дежурного?

Бэрроуз перемотал вперед.

— Вот, — сказал он. — Три ноль-две. Реймер идет с фонарем.

По экрану прошла фигура, задержалась у одной двери, потом у другой, дошла до конца галереи и вернулась.

— Значит, аппарат работал, — сказал Прайс. — Живой человек есть в кадре.

— Значит, он работал в три ноль-две, — сказал я. — Отмотайте обратно на два часа.

Он отмотал.

Я придвинул табурет вплотную к монитору, сел и стал смотреть на часы в верхнем углу кадра.

Стрелка на таком изображении читается плохо, она тонкая, а строчная развертка ее рвет. Пришлось смотреть в лупу, приложив ее к самому стеклу, и следить даже не за стрелкой, а за просветом между ней и делениями циферблата.

Первые полторы минуты я ничего не нашел. А затем обнаружил.

Стрелка шла ровно, по одному делению в секунду и вдруг перескочила. Не на одно деление, а сразу примерно на три, дернулась рывком, дальше пошла как ни в чем не бывало.

Одновременно с этим по низу кадра прошла узкая полоса помех, шириной строчки в четыре, изображение на мгновение подпрыгнуло по вертикали.

Я взглянул на часы у себя на руке и стал считать.

Сорок пять секунд.

Стрелка снова дернулась, прошла полоса. Я досчитал в третий раз, в четвертый и в пятый. Каждый раз ровно через сорок пять секунд, без разброса больше чем на полсекунды.

— Бэрроуз, — сказал я, не отрываясь от экрана. — Идите сюда и смотрите на часы в кадре. На секундную стрелку. Я скажу, когда надо обратить внимание.

Он наклонился рядом.

— Сейчас, — сказал я.

Стрелка прыгнула.

Бэрроуз выпрямился и снял очки.

— Она скакнула, — сказал он.

— Через сорок пять секунд это произойдет опять.

Так и произошло. Прайс подошел с другой стороны и молча смотрел четыре цикла подряд.

— Объясните, что это значит, — попросил он наконец.

— Это не запись той ночи, — сказал я. — Это сорок пять секунд пустого коридора, снятые один раз и потом повторяемые по кругу. Вы смотрели три часа и видели один и тот же кусок примерно двести сорок раз.

— Как такое возможно?

— Механически. — Я показал на аппарат. — Возьмите отрезок ленты в сорок пять секунд, склейте концы и получите петлю. Такую петлю гоняют по кругу на отдельном аппарате, она будет крутиться, пока не порвется. В телевизионных студиях так делают заставки.

— И место склейки, — сказал Бэрроуз медленно, — это как раз ваша полоса.

— Именно. Склейка проходит через головку и дает сбой синхронизации. Отсюда и полоса и подскок кадра. А стрелка на часах в этот момент возвращается на начало отрезка, вот вам и скачок.

Прайс сел на край стола.

— Тогда объясните мне другое, — сказал он. — Если это петля, то как в три ноль-две по коридору прошел Реймер? Живой человек, с фонарем.

— Потому что кабель переключали, — сказал я.

Я поднялся и подошел к аппарату.

— Сигнал от камеры идет сюда по коаксиальному кабелю. Разорвите его в любой точке между камерой и этим аппаратом, воткните туда свой источник и на пленку пойдет то изображение, которое даете вы. Закончили работу, переключили обратно и снова пишется настоящий коридор.

— То есть человек с фонарем настоящий.

— Конечно, только он прошел не в два часа. Он был в три ноль-две. К этому времени петлю уже сняли.

— А как узнать, когда ее поставили?

— По той же полосе, — сказал я. — Крутите ленту с самого начала, с двадцати четырех ноль-ноль и ищите первый сбой. Момент, когда картинка дернулась и часы пошли не так и есть время подключения. Точно так же можно найти последний сбой, дальше которого стрелка идет ровно. Это время отключения. Между этими двумя отметками человека в камере уже не было.

Бэрроуз сел за аппарат и начал отматывать пленку назад. Я тем временем взял фонарь и полез смотреть проводку.

Кабель уходил от аппарата вниз, в металлический короб под столом, и дальше в стену. Я прошел по нему в галерею. Короб шел под потолком вдоль стены, окрашенный той же кремовой краской и заканчивался у входа, где на кронштейне стояла камера.

— Куда идет короб дальше? — спросил я.

— Никуда, — сказал Бэрроуз от аппарата. — Тут все локально, камера, десять ярдов кабеля и магнитофон.

— Десять ярдов, — повторил я. — А питание камеры?

Он помолчал.

— Питание отдельно, из щитка. Щиток в техническом проходе.

Я посмотрел на Прайса.

— Вот вам и ответ, — сказал я. — Кабель камеры и кабель питания идут через один и тот же короб, а он уходит в стену и дальше вниз, в проход, где стоит щиток. Все, что нужно сделать, это спуститься в проход, вскрыть короб, поставить перемычку и включить свой аппарат. Работать при этом человек будет в трех футах от задней стены двенадцатой камеры, его никто не увидит и не услышит, потому что в этом проходе никто не бывает неделями.

Прайс потер лицо ладонью.

— Значит, все сходится в одном месте.

— Да, совершенно точно, — сказал я. — Панель за умывальником, щиток, короб. Это не два разных приема, а один прием и человек, который знал, где что проложено.

— Ну что же, — сказал Прайс. — Такие вещи знает главный инженер и его слесари. Их человек десять.

— Не только они, — сказал я. — Их знает еще тот, у кого лежат чертежи разводки. Строительная документация, исполнительные схемы, поэтажные планы коммуникаций. Такие бумаги хранятся в двух местах, у главного инженера объекта и в архиве Бюро тюрем. С объекта их вынести трудно, а вот запросить копию по служебной линии из Вашингтона может человек с должностью и с бланком.

— Вы серьезно?

— Конечно, — сказал я. — Проверьте журнал выдачи документов из архива инженерной службы за последние полгода. Кто запрашивал, когда, на каком основании и какие именно листы. И отдельно спросите, приезжал ли сюда за зиму кто-нибудь с проверкой и видел эти чертежи.

Бэрроуз поднял голову от аппарата.

— Нашел, — сказал он. — Первый сбой в двадцать три сорок одну. Дальше все время идет петля.

— А последний?

Он покрутил еще минуту.

— Два двенадцать.

Я записал обе цифры.

Двадцать три сорок одна и два двенадцать. Два часа тридцать одна минута.

— Вот столько времени у них было, — сказал я. — И вот это время я хочу просмотреть на записях с въездных ворот за эту же ночь. Вторая камера пишет туда же?

— Да, — ответил Бэрроуз. — Только на воротах ночью машин почти не бывает.

— Значит, будет легко посмотреть.

Кажется, я на верном пути.

Вскрывали мы в девять утра на следующий день.

Я настоял на присутствии людей, начальник тюрьмы Осгуд, главный инженер Финнеган, Прайс, Дэвенпорт и стенографистка из административного корпуса. Шестеро в камере семь футов на десять тесно, но иначе нельзя. Такие дела делаются только один раз, после вскрытия ничего уже не восстановить.

Сначала я снял стальной блок с умывальником.

Четыре анкерных болта, головки под шлиц в три четверти дюйма. Первый пошел с легкостью, пальцами чувствовалась разница.