Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 33

— И рычаг стоял опущенным?

— Стоял. Реймер клянется, что не поднимал его, на журнале записи нет. Каждое открытие двери положено записывать в журнал, там время, номер камеры, причина, фамилия.

— Журнал я посмотрю.

— За ночь на девятое там пусто, — сказал Прайс. — Ни одной записи, ни одной строчки.

Блок Д стоял отдельным корпусом, соединенным с основным зданием крытым переходом. Внутри длинная галерея, справа глухая наружная стена с узкими щелями окон под самым потолком, слева двадцать четыре камерных двери в один ряд.

Свет давали лампы дневного света под потолком, часть выключена. Тишина стояла плотная, в такой слышно, как в дальнем конце кто-то переворачивается на койке.

Двенадцатая камера восьмая по счету от входа.

— Внутри что-нибудь трогали? — спросил я.

— Латтимор заходил и Реймер, — сказал Прайс. — Еще начальник смены. Больше никого, я перекрыл камеру в семь утра.

— Всего трое человек.

— Так и есть, — согласился он виновато. — Я приехал в девять.

Дверь откатили с поста. Я поставил саквояж на пол галереи, вынул фонарь и вошел один внутрь.

Камера семь футов в ширину, десять с небольшим в длину, потолок восемь футов. Стены из монолитного железобетона, крашенного светло-серой краской, той самой корабельной эмалью, которую делают в казенных домах. Никаких швов или кладки, разбирать нечего.

Койка стальная, приваренная к стене на кронштейнах, матрас три дюйма толщиной. Вторая койка сверху, пустая, без матраса, он лежал внизу, свернутый колбасой, рядом с ним полотенце.

Одеяло откинуто. Так его и оставили с утра.

Стол это стальная полка, приваренная под окном, при ней табурет на одной ножке, вмурованной в пол. На столе стоял поднос, отделение с фасолью, с картофельным пюре, кусок хлеба на бумажной салфетке. Съедено чуть больше половины, вилка положена поперек подноса, ручкой влево.

Я записал это отдельно, видно человек ел не спеша, доел не до конца, аккуратно положил вилку.

Умывальник и унитаз единый стальной блок, штампованный из нержавейки, привинченный к задней стене. Такие ставят как раз для того, чтобы внутри не оставалось полостей и ничего не отламывалось.

Окно просто щель в четыре с половиной дюйма шириной, стекло армированное, за ним вертикальный стальной стержень. Пролезть немыслимо, даже на ширину плеч там не поместится.

Решетку фасада я осмотрел первой, потому что это самый очевидный вариант.

Прутья круглые, полтора дюйма, закаленная сталь. Я прошел по ним лучом под острым углом, потом провел ладонью по каждому.

Ни пропила, ни свежей краски, ни следа абразива. По направляющей двери прошелся тоже, там старая и серая смазка, спекшаяся с пылью, никто ее не обновлял.

Дальше пол.

Бетон, затертый до гладкости, покрытый серой краской для полов. Краска на проходе стерта до бетона, это нормально, там ходят.

Я лег на пол и посветил вдоль плоскости. Так делается всегда, фонарь ставится почти вплотную к поверхности, луч идет по касательной, тогда любая неровность дает длинную тень. Глаз при верхнем свете разницу не поймает, а при боковом видно все.

И я увидел.

От передней ножки стального блока с умывальником, дугой к стене, по краске шли две тонкие дуговые царапины. Ярко-серые, без пыли в бороздке. Радиус у них одинаковый, центр задний угол блока у стены.

Такой след дает вещь, повернутая на месте вокруг угловой точки. Один раз в одну сторону и один раз обратно.

Я замерил рулеткой, длина дуги четырнадцать дюймов, ширина борозды около сорока тысячных.

Потом взялся за крепеж. Стальной блок сидит на четырех анкерных болтах, два в пол, два в стену.

Головки утоплены и закрашены заодно со всем остальным, слой краски на них лежит толстый, наплывами, как и полагается после десяти лет ежегодной покраски.

Я поднес лупу.

На двух нижних головках краска отсутствовала в бороздках шлица. Не сколота, а именно снята, по кромке шел чистый металл шириной в волос, а по краю среза стоял тонкий заусенец краски, отогнутый наружу.

Так выглядит болт, отвернутый и завернутый обратно после покраски. Отвертка садится в шлиц, срезает пленку изнутри и выдавливает ее к краям.

На верхних головках то же самое.

Я достал конверт, кисточкой снял с бороздки крошку краски и убрал в конверт с надписью. Потом посветил в шов между блоком и стеной.

Шов там всегда забит слоем известковой пыли, мыльного налета и краски. Здесь в шве, на протяжении примерно шести дюймов от нижнего угла, лежала темная масса. Я подцепил ее кончиком пинцета и растер между пальцами.

Мягкая, жирная, чернит кожу и не смывается насухо. Графитовая смазка.

Ее кладут на резьбу и на посадочные места там, где разбирают и собирают снова детали, где нельзя допустить прикипания. В хозяйстве тюрьмы она всегда есть, для обработки замков, направляющих, задвижек паровой арматуры. Но в шве между умывальником и стеной ей делать нечего, потому что этот блок не разбирают ни разу за срок службы.

Я собрал образец в конверт, потом сфотографировал, общий вид, потом крепление, шов и дуговые царапины на полу с рулеткой в кадре для масштаба.

После этого встал на колени у стены за стальным блоком и посветил в узкую щель между ним и бетоном.

Луч ушел в пустоту.

За блоком стена уходила не сплошным бетоном. Там, в нише глубиной дюймов десять, стояла стальная панель размером примерно два фута на три, с рамкой по периметру и с болтами по углам.

Такие ставят для доступа к трубам, в таких тюрьмах камеры собирают попарно, спина к спине, между рядами оставляют технический проход шириной около трех футов, куда выведена вся сантехника. Сделано это затем, чтобы слесарю не приходилось заходить внутрь камеры.

Я не тронул ни панель, ни болты.

Вместо этого я вышел в галерею и спросил у Прайса:

— Когда в этом блоке в последний раз делали ремонт сантехники?

Прайс посмотрел на меня.

— Не знаю. Спрошу у главного инженера.

— Узнайте сегодня же, — сказал я. — И заодно узнайте, кто держит у себя чертежи технических проходов. Не общие планы здания, а именно поэтажную разводку труб.

— Митчелл, — сказал Прайс. — Вы нашли ход?

— Я нашел четыре болта, отвернутых после последней покраски, — ответил я. — И следы графита там, где ему неоткуда взяться. Ход я вам покажу завтра, когда мы это вскроем при понятых и под фотоаппарат.

Дэвенпорт за его спиной шумно выдохнул.

— А сейчас, — сказал я, укладывая конверты в саквояж, — я хочу посмотреть пленку.

Пост наблюдения помещался в конце галереи, за стеклом, в комнатке восемь на десять футов.

Пульт занимал всю переднюю стену. Двадцать четыре кнопки открывания камерных дверей в два ряда, под каждой номер на гравированной табличке.

Слева рычаг общего замыкания, здоровенная рукоятка с деревянным набалдашником, отполированным ладонями до желтизны. Рычаг стоял внизу.

Справа от пульта, на отдельном столике, стоял телевизионный монитор.

Экран девять дюймов по диагонали, черно-белый, в металлическом корпусе цвета хаки. Рядом на нижней полке видеомагнитофон «Сони» с двумя открытыми катушками, лента в полдюйма шириной.

Аппарат этой фирмы, модель для промышленного применения, из тех, что тогда только пошли на объекты. Возле него картонная коробка с надписью карандашом «отработанные».

За пультом сидел седой человек лет пятидесяти с лишним, с очками на шнурке.

— Начальник смены Бэрроуз, — представил его Прайс.

— Одна камера на весь блок? — спросил я.

— Да, одна, — ответил Бэрроуз. — Ее поставили в декабре, по программе. Прислали из Бюро тюрем два комплекта на всю тюрьму, один сюда, второй на въездные ворота. Стоит она в галерее над входом и направлена вдоль на все двадцать четыре двери.

— Пишет постоянно?

— Постоянно, круглые сутки. Катушки хватает на три часа при малой скорости. Дежурный меняет ее по расписанию, шесть раз за сутки. Отработанные держим четырнадцать дней, потом стираем и пускаем по новой, потому что лента дорогая.