Криминалист 12 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 32

В Ламберт-Филд мы приземлились в два сорок по местному времени, на час назад от Вашингтона.

Пересадки на юг не оказалось, местный рейс до Уильямсон-Каунти уходил только в семь вечера, я решил ехать машиной. В прокате «Херц» у выхода из зала мне дали «Форд Гэлакси» семьдесят второго года.

Зеленого цвета, с пробегом двадцать девять тысяч миль, за двенадцать долларов в сутки плюс десять центов за милю. Служащая долго заполняла бланк под копирку и трижды переспросила, как пишется моя фамилия.

Я бросил чемодан в багажник, саквояж поставил на пол справа, развернул карту на коленях и выехал в три пятнадцать.

Дорога простая. На юг по шоссе пятьдесят пять до Сент-Луиса, через реку по мосту, дальше по пятьдесят седьмому. Всего сто двадцать восемь миль.

Миссисипи я пересек в половине четвертого. Вода стояла высокая, коричневая, с рыжей пеной у опор, весенний паводок еще не сошел.

На правом берегу, севернее моста, поднималась стальная арка, законченная шесть лет назад. В дневном свете она выглядела как деталь, случайно уроненная на город великаном. За рекой начался Иллинойс.

Первые сорок миль только плоская пойма, черное поле от горизонта до горизонта, канавы вдоль дороги, полные стоячей воды. Кукурузу еще не посеяли, только пахали. За тракторами тянулись столбы пыли, хотя земля стояла сырая.

К пятому часу местность изменилась.

Плоскости закончились, поля стали мельче, между ними появились полосы дуба и гикори. Земля пошла волной.

Я миновал Маунт-Вернон, потом Бентон. Города вдоль шоссе одинаковые. Вводонапорная башня с названием на боку, элеватор, три бензоколонки на выезде, закусочная с неоновой вывеской.

За Бентоном пейзаж изменился окончательно, стало видно, куда я приехал.

Это край угля и карьеров. Слева от дороги поднялся отвал породы.

Черный конус высотой футов в шестьдесят, лысый, без единой травинки, потому что на пустой породе ничего не растет. Дальше пошли еще отвалы.

Между ними в старых карьерных выемках стояла вода, мертвая, ржаво-оранжевая от железа. Копры шахт торчали над деревьями, некоторые работали, у большинства кабина подъема стояла пустой, зияли оконные проемы.

Я сбавил ход и запомнил это место как следует. Человек, вышедший ночью из тюрьмы, должен куда-то деться.

Здесь, в радиусе двадцати милях вокруг, любой отработанный карьер, заброшенный ствол и насосная станция готовое место, чтобы спрятать там машину и не показываться на дороге до утра.

В город Марион я въехал в двадцать минут шестого.

Городок на одиннадцать тысяч жителей, окружной центр. Площадь с квадратным зданием суда посередине, вокруг банк, аптека, магазин скобяных товаров и кинотеатр с афишей.

На перекрестке чистили тротуар из шланга. Все выглядело до того мирно, что федеральная тюрьма строгого режима в семи милях отсюда казалась нелепой ошибкой.

Гостиницу мне сняли на Мэйн-стрит, двухэтажный мотель с длинным козырьком и с автоматом для льда у лестницы. Номер восемнадцать, внутри кровать, тумбочка, телевизор на подставке, телефон с диском на прикроватном столике и вентилятор в окне. Восемь долларов в сутки.

Я оставил чемодан, взял саквояж и в двадцать минут седьмого выехал на юго-запад.

Дорога шла между заливами водохранилища Крэб-Орчард, через заповедник. Слева стояла вода, гладкая, с корягами и сухими деревьями по мелководью, справа дубовый лес, уже полностью в листе.

Над водой летали цапли. Указатель предупреждал о переходе оленей.

Место идиллическое, это тоже несуразно, потому что тюрьму нарочно поставили внутри заповедника. Вокруг на многие мили никакого жилья, ни одной попутной дороги, ни одного дома, где может укрыться человек в тюремной робе.

Тюрьму я увидел за поворотом, с расстояния около мили.

Сначала показались прожекторные мачты над лесом. Потом низкие бетонные корпуса, длинные, плоские, без окон в обычном понимании, с узкими вертикальными щелями, слишком тесными для человека.

Затем я увидел двойное ограждение в двенадцать футов высотой, с проволочными спиралями поверху и полосой распаханной земли между рядами. Вышки на углах.

Все это укрывалось в мелкой чаше, окруженное подстриженным газоном ярдов на двести во все стороны. На газоне не росло ничего выше травы.

Ничего мрачного. Просто очень чистый, аккуратный и совершенно голый объект, где человеку негде спрятаться даже ночью.

У въезда стояли три автомобиля без опознавательных знаков и один окружного шерифа. Возле шлагбаума курили двое в костюмах.

Я остановился, опустил стекло и достал удостоверение.

Один из них подошел, наклонился и посмотрел на карточку дольше, чем требовалось.

— Митчелл? Из Вашингтона?

— Он самый.

— Прайс, — он протянул руку в окно. — Мы вас ждали к вечеру. — Он посмотрел куда-то поверх крыши моей машины, на корпуса, и добавил: — Хорошо, что приехали. Потому что мы тут ходим со вчерашнего дня и до сих пор не можем понять, каким образом этот человек выбрался отсюда.

Прайс оказался лет тридцати восьми, широкий в плечах, с обгоревшей на солнце шеей и с закатанными по локоть рукавами. Второй помоложе, фамилия Дэвенпорт, из представительства в Марионе, где всего два человека и одна комната над почтой.

— Пойдемте, — сказал Прайс. — Пока идем, я вам все выложу, а то потом начнется.

Мы прошли шлагбаум, потом первый пост и почти сразу второй. На входе в административный корпус у меня забрали револьвер, выдали жетон с номером и записали в журнал время, восемнадцать сорок одна.

— Начну с вечера, — сказал Прайс. — Вторник, восьмое мая. Ужин по блокам разносят с семнадцати тридцати до восемнадцати. В блоке Д кормят в камерах, через окно в двери, потому что там людей на прогулку выводят по одному и по расписанию.

— Сколько человек в блоке?

— Двадцать четыре камеры, занято девятнадцать. Кастелло сидел в двенадцатой.

Мы шли по коридору с крашеными в две краски стенами, низ зеленый, верх кремовый. Пол покрыт плиткой, натертой до блеска. Пахло мастикой, хлоркой и вареной капустой.

— Дальше, — продолжал Прайс. — В двадцать один сорок проверка численности. Надзиратель по фамилии Латтимор идет по галерее и считает людей глазами. Кастелло стоял у решетки и что-то ему сказал.

— Что именно?

— Латтимор говорит, что-то насчет вентилятора. Мол, жарко.

Я записал.

— В двадцать два ноль-ноль отбой и свет гаснет, остается ночное освещение в коридоре, — сказал Прайс. — Ночью проверок численности не делают, обход дежурного каждый час, идет по галерее с фонарем и смотрит через смотровое окно, спит человек на койке или нет.

— Когда были обходы в ночь на девятое?

— Двадцать три, ноль, час, два, три, четыре, пять. Все семь отмечены в журнале, все с подписью. Дежурил Реймер, восемь лет службы, ни одного взыскания.

— Он семь раз видел человека на койке.

— Да, он видел одеяло и силуэт под одеялом, — сказал Прайс и я поднял голову. — Вот именно. В шесть утра общий подъем, в шесть пятнадцать проверка по головам. Латтимор открывает окно, велит подойти к решетке. Никто не подходит. Он сдергивает одеяло. Под ним свернутый матрас со второй койки и казенное полотенце, скатанное валиком.

— Двенадцать часов, — сказал я.

— От двадцати двух до шести пятнадцати минимум восемь, — уточнил Прайс. — А реально, я думаю и того больше. Человек мог сложить куклу и уйти до отбоя, при погашенном свете разницы не видно.

Мы прошли еще один пост, где решетчатая дверь идет на электрике, надзиратель за стеклом нажимает кнопку, замок отходит с металлическим щелчком, дверь откатывается вбок по направляющей. Здесь такие двери повсюду.

— Замки, — сказал я. — Расскажите про них.

— Двойная система, — ответил Прайс. — Камерные двери в блоке Д откатные, ход по верхней и нижней направляющей. Управление электрическое, с поста в конце галереи, кнопки на пульте, каждая на отдельную камеру. Плюс механическая блокировка, рычаг общего замыкания, при опущенном рычаге электрика на дверь не действует.