Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 41

Они выбрали путь, давно проложенный европейскими монархиями, но непривычный для Востока: финансовые кланы начали в прямом смысле покупать полки. Они формировали, вооружали и содержали целые воинские подразделения, снимая это тяжелое бремя с истощенной казны султана.

Великий падишах, разумеется, принял эту золотую помощь с благосклонностью. И теперь, глядя на этого аристократа-финансиста, облаченного в мундир командира, полного, невысокого, без следов тренированности, Мехмет почувствовал, как детали мозаики встают на свои места. Это осознание подавило его гнев и внушило почти мистический трепет перед силой чужих денег. Денег, которых у него никогда и не было в достатке.

— Хорошо. Очень быстро, излагайте, что вы хотели, — резко бросил Мехмет, выныривая из липкого оцепенения. — Я уважаю ваш род. И рассчитываю, что в будущем мы сможем сотрудничать и поддерживать друг друга.

— О! На этот счет никаких сомнений. Мы многих пашей содерж… поддерживаем, — согласился Арташес.

Грохот канонады снаружи служил безжалостным метрономом, отсчитывающим секунды чужих жизней. Вести светские беседы сейчас было сродни самоубийству. Мехмет-паша лихорадочно продолжил сборы. Адъютант, бледный от страха, дрожащими пальцами затягивал на поясе командующего кушак, подвешивая простой, побывавший в десятках сеч ятаган.

И снова острый укол унижения полоснул Мехмета. Его тусклое, рабочее лезвие выглядело жалким куском металла рядом с сияющим ювелирным чудом на бедре гостя — человека, уступавшего ему в военном чине, но недосягаемого в социальной иерархии.

— Мой командир, Девлет-паша, требует, просит, вашего личного присутствия, — голос Арташеса звучал ровно, контрастируя с дрожащей под ногами землей. — Необходимо наладить работу пушкарей на нашем участке. Если вы сделаете это, то в будущем… даже после того, как рассеется дым этой войны, мы гарантируем вам всестороннюю поддержку.

Обещание повисло в воздухе, искушая и отравляя разум. Будущее, связи, покровительство высших сфер — всё то, о чем Мехмет маниакально грезил ночами. Но цена этого шага ломала его стратегический план. Участок Девлет-паши находился на дальнем фланге, у самой кромки выжженной степи. Абсолютно в противоположной стороне от той кровавой мясорубки в центре, где русские прямо сейчас, в эти секунды, сминали передовую линию и захватывали турецкие пушки.

Мехмет опустил глаза. Пальцы его правой руки начали ритмично сжиматься и разжиматься — физиологический сбой, выдающий внутреннюю агонию. Математик и тактик внутри него кричал, что нужно спасать прорванный центр, но уязвленное эго требовало ухватиться за протянутую руку богатых покровителей. Да и все же готово к засаде на русских. Вот те скоро прорвутся, вновь получат урон, откатятся. Как и раньше уже было, но в большем масштабе.

— Я отдам несколько распоряжений, а затем отправлюсь на ваш участок и наведу порядок, — процедил сквозь зубы главный артиллерист. — Но к чему эта паника? Разве со стороны степи нам может что-то угрожать?

— Разведка не оставляет сомнений, — холодный тон Дадяна остался неизменным. — Одновременно со штурмом в центре, русские нанесут фланговый удар. Именно в степи они сконцентрировали свою кавалерию. Вместе с союзными им кочевниками это не менее сорока тысяч всадников.

Сорок тысяч. Мехмет почувствовал, как по спине пополз холодный пот. Да, без артиллерии там не разобраться, если только не встречным боем с непрогнозируемым итогом.

Рядом с Арташесом, словно отлитая из темной бронзы статуя, замер телохранитель, выступая вперед даже двух янычар. Он разительно отличался от своего утонченного хозяина: широкая кость, звериная грация в каждом скупом движении и тяжелый, немигающий взгляд хищника, готового в долю секунды перегрызть горло любому, кто сделает неверный жест.

Боец едва заметно, одними уголками губ, усмехнулся. Он прекрасно понимал турецкую речь. Он мог бы заговорить и сам, но густой славянский акцент всегда выдавал его с головой. Впрочем, здесь, в кипящем котле османской армии, где сражались тысячи перебежчиков и наемников славянских кровей, это уже никого не удивляло.

Откинув тяжелый полог шатра, Мехмет-паша шагнул наружу, под серое, затянутое густым пороховым дымом небо. Его штабной шатер, сиротливо жавшийся к земляному брустверу, был самым крошечным и убогим среди жилищ всех турецких военачальников.

Очередная волна горького осознания собственной чужеродности накрыла его с головой. Гениальный артиллерист, повелитель огня и металла, он был совершенно безоружен перед ядовитыми дворцовыми интригами. Вся его ярость уходила на войну, не оставляя сил бороться с разъедающим чувством, что для этих людей в шелках и бархате он всегда будет лишь полезным, но грязным лагерным инструментом.

Даже лошади в отряде армянского посланника дышали оскорбительным, кричащим превосходством. Это были отборные анатолийские жеребцы, чья мышиная и вороная шерсть лоснилась от сытости, а под кожей перекатывались тугие узлы мышц.

Расшитые золотой нитью чепраки, серебряная чеканка на оголовьях, звон дорогих удил — всё это физически резало глаз Мехмета. В его измученном бесконечной бойней сознании человек, сколотивший такое состояние на бухгалтерских книгах и долговых расписках, а не в пороховом дыму, априори не мог быть честным. Но здесь, на краю погибающего фронта, золото диктовало свои законы, отменяя армейскую субординацию.

Охрана полковника Дадяна подавляла волю. Полсотни элитных всадников замерли в седлах, словно отлитые из темной стали изваяния. Помимо длинных кавалерийских копий с гранеными наконечниками и изогнутых, хищных сабель, у каждого на луке седла покоилась пара тяжелых кремневых пистолетов.

Длинноствольные, с рукоятями черного дерева, они представляли собой непозволительную, немыслимую роскошь для истощенной, голодающей османской армии. По всем негласным правилам Империи, командующему калибра Мехмет-паши полагалась личная гвардия в две, а то и три сотни отборных клинков. Возвысься он в мирное время, в тиши дворцовых интриг, он бы нашел богатого покровителя, одел бы свою сотню в шелк и дамасскую сталь. Но война вышвырнула его наверх слишком быстро.

Всё, чем располагал сейчас гениальный артиллерист — десяток угрюмых, перепачканных сажей пушкарей, которых он сам наспех выдернул из расчетов. У них были обожженные пальцы, лица, посекшиеся от пороховых ожогов, и глухота от постоянных залпов.

Они умели насмерть драться в кровавой траншейной свалке, орудуя банниками как дубинами, но в седлах тряслись неуклюже, мешками оседая на спины реквизированных тягловых кляч. Рослые были, готовые умереть за своего пашу, но разве этого достаточно?

Разительный контраст заставлял Мехмета задыхаться от жгучего, кислого чувства собственной неполноценности. Его гордость кровоточила.

Когда эта сюрреалистичная кавалькада — блистательный, сверкающий металлом эскорт финансиста и мрачный, пропахший серой командующий со своей оборванной свитой — двинулась прочь от передовой, в штабе артиллерии повисла тяжелая, ядовитая тишина.

Она была страшнее грохота разрывов. Офицеры, чьи лица превратились в маски из грязи и чужой крови, провожали их остекленевшими, потрясенными взглядами. Сквозь рваную пелену удушливого дыма, сквозь летящие комья земли от русских ядер, это отбытие в сторону безлюдной степи выглядело слишком поспешным.

Слишком похожим на предательство казался скорый отъезд, да еще и в сопровождении не своих людей, а пришлых и богатых. Молодой офицер штаба, сжимая в руках окровавленный запал, смотрел вслед Мехмету широко распахнутыми глазами, в которых слепая вера в командира прямо сейчас разбивалась вдребезги.

В немом оцепенении штабных читалось одно леденящее душу слово: бегство. Крысы первыми бегут с тонущего корабля.

Арташес Дадян, поравнявшись с Мехметом, непринужденно покачивался в скрипящем кожей седле. Пока за их спинами разверзался ад, и небо окрашивалось в цвет свежей артериальной крови, молодой армянин плел невидимую, липкую паутину изысканных светских фраз.