Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 40

Залп османов оказался отчаянным, но фатально слабым. Их передовые и самые мощные батареи были либо подавлены в ходе утренней контрбатарейной борьбы, либо брошены при отступлении. Того плотного, сплошного огневого вала, который мог бы остановить бегущую пехоту, не получилось. Турки просто не успели перезарядить свои пушки для второго выстрела.

Русская лавина преодолела последние десятки метров и с ходу, с неистовым ревом, обрушилась в турецкие окопы и артиллерийские редуты.

Началась безжалостная, чудовищная резня. В тесном пространстве между тяжелыми бронзовыми пушками закипел рукопашный бой, где не было места ни пощаде, ни маневрам.

Русские гренадеры орудовали штыками с пугающей методичностью, вспарывая животы и пробивая грудные клетки. Турки, понимая, что бежать некуда, дрались с отчаянием обреченных. Артиллеристы, не успевшие выхватить кинжалы, отбивались тяжелыми деревянными банниками, пытались задушить нападающих голыми руками. Кровь хлестала на раскаленные стволы орудий, закипая с шипением и наполняя воздух тошнотворным запахом горелого мяса.

Один из русских унтер-офицеров, получив пулю в живот, рухнул прямо на турецкого пушкаря, зубами вцепившись ему в горло. Рядом рослый пехотинец с размаху опустил окованный железом приклад ружья на расшитую чалму вражеского офицера, проломив череп с влажным хрустом. Бойня у пушек была быстрой и страшной. Спустя всего десять минут над захваченными редутами взметнулись пробитые пулями русские знамена, а уцелевшие турки, обезумев от ужаса, бросились бежать вглубь полуострова, преследуемые неумолимо наступающей пехотой.

Но сражение только начинало раскручиваться. И уже шли сотни сипахов к месту русского прорыва, чтобы опрокинуть русских. Но и русское командование заготовило врагу много чего…

Перекоп.

7 августа 1726 года.

Сырая земля под ногами мерно вздрагивала. Это был не просто гул сражения — это был тяжелый, тошнотворный пульс умирающего правого фланга, а может и вся империя начала гниение? В полумраке командирского шатра, пропитанном едким запахом сгоревшей серы и конского пота, Мехмет-паша судорожно затягивал ремень.

Ятаган, как традиционное оружие янычара, которым ведь и являлся все еще Мехмет, хотя не по духу, а по бумаге… Так вот, это оружие никак не соответствовало новому статусу Мехмет-паши, главы всей турецкой артиллерии. Ну или пока что только Перекопской группировки, но в Константинополе не было никого, кто старше чином в артиллерии, если только не французы.

Он собирался отравиться на правый фланг, чтобы лично командовать артиллерией и наглядно оценить второй уровень засады, которую придумал Мехмет. Собирался не спешно. Да, сейчас погибали и янычары и пехотинцы, может и кавалерия, но артиллерийская ловушка может захлопнуться только лишь, когда точно русские решат, что контролируют обстановку.

Но тут, открыв дверь в виде плотной шерстяной ткани, в шатер вошли.

— Как ты смеешь отвлекать меня, когда там решается судьба империи⁈ — его голос сорвался на хрип, отразившись от плотной парусины.

Но Мехмет увидел не совсем простого гостя. Одеяния он научился распознавать, они все еще главный показатель статуса человека. С этим гостем ссориться не стоит.

Он уже готов был вскочить в седло и лично броситься в это грохочущее пекло. Выдвинутая вперед артиллерия — авантюра, нашептанная ему одним из льстивых штабистов — обернулась катастрофой. Русские не просто выдержали огневой удар; они хладнокровно, словно читая открытую книгу, нащупали брешь в растянутых порядках и теперь безжалостно вбивали туда стальной клин контрнаступления.

Но на дне черных глаз Мехмета, за пеленой гнева, прятался холодный расчет. У него была заготовлена еще одна западня. Математически выверенная, жестокая ловушка, о которой он не обмолвился даже Великому визирю. Мехмет был сыном пушек, человеком траекторий и пороховой гари. Он презирал замшелых ретроградов из Дивана, но парадоксальным образом до одури, до судорог в пальцах желал стать одним из них. Его величайшей слабостью была жажда признания. Он хотел дышать благовониями султанских покоев, а не только гарью траншей.

Шатер еще раз распахнулся, впуская серый свет и грохот близких разрывов. Еще два янычара предстали перед Мехмет-Пашой. Офицер янычарского корпуса, преградивший путь паше, заставил Мехмета поперхнуться собственной яростью. На фоне чудовищной бойни, где людей рвало на куски свинцом, этот человек выглядел пугающе неуместно.

Взгляд Мехмета, привыкший оценивать калибры и дистанции, мгновенно взвесил детали. На бедре вошедшего висела сабля, эфес которой, усыпанный крупными рубинами, стоил больше, чем плодородная провинция на Балканах. Пальцы, небрежно покоящиеся на рукояти, отягощали перстни с такими чистыми изумрудами, о которых сам командующий артиллерией не смел даже мечтать.

Гнев Мехмета испарился, уступив место липкому, унизительному трепету социальнго низа перед истинным капиталом. Обрушиться с руганью на человека, носящего на себе бюджет небольшой армии, означало бы расписаться в собственной плебейской сути.

— Представьтесь, — процедил Мехмет, выпрямляя спину и пытаясь придать голосу ледяную аристократичную надменность. Если он не спросит имени, его так и будут считать выскочкой, лагерным псом, не знающим этикета.

— Арташес Дадян, — офицер чуть склонил голову. Движение было скупым, лишенным подобострастия, но Мехмет, жадно искавший знаки уважения, счел это за хороший тон.

Имя повисло в воздухе, тяжелое, как золото. Дадяны. Монополисты, ростовщики, хозяева мануфактур. Очень большие люди, которые, впрочем не сильно выпячиваются, но дают взаймы даже султану, имеют целый флот, ну или немалую торговую эскадру и не только галер.

— Я знаю вашу семью, господин Дадян, — Мехмет внезапно расплылся в светской улыбке, которая казалась гротескной маской на фоне сотрясающейся от взрывов земли. Русские воздушные бомбы рвали небо на куски всего в миле от них, но паша словно оглох. — Отрадно видеть, что и ваш род проливает кровь за наши земли.

В его словах сквозила фальшь, которую Арташес безошибочно уловил. Молодой офицер стоял неподвижно, но внутри него была натянута струна отчаяния, готовая лопнуть в любую секунду. Он пришел сюда не за славой. И это признание ему ни к черту. Быстрее бы все закончилось. А то уже на грани нервного срыва.

Дадяны, как и другие влиятельные армянские семьи, державшие в своих руках финансовую кровеносную систему империи, оказались в сложном положении. И дело не только в том, что деньги, будто бы оживая, нередко чувствуют приближение перемен. И людям, имеющим деньги, нужно прислушиваться к ним, если только нет особого желания распрощаться на всегда. И перемены грядут.

А еще, в столице, на шелковых подушках, было немало, считавших себя куда как умнее генералов-пашей. Эти «подушечные мудрецы», как правило, не нюхали пороха, но их крики о «защите праведной веры» и «священной войне» распаляли толпу. Изящные намеки столичной элиты быстро сменились звериным оскалом: в спины армянских промышленников уже дышали погромы. Их, как христиан, стали подозревать в симпатиях к России. Ну и, конечно, как бывает при многих кризисах, у кого деньги, да еще и не мусульмане… Виновны по определению.

При этом султаны могли брать у них миллионные кредиты, но в часы военных неудач империи требовалась кровь виноватых. Семьи поняли это, деньги «подсказали», инстинкт самосохранения. Чтобы их особняки не сгорели, а глотки женщин не перерезали в ночной темноте, капиталу пришлось надеть мундиры. Арташес стоял в этом пропахшем смертью шатре, прекрасно понимая, что его жизнь, его инкрустированная сабля и его статус — это лишь аванс, брошенный на алтарь кровожадной толпе, чтобы откупить свой народ от неминуемой резни.

Тяжелый, спертый воздух шатра казался густым от невысказанных истин. Семейство Дадянов, как и другие влиятельные армянские династии, оказалось перед лицом катастрофы и перешло свой личный рубикон. Осознав перспективу грядущих погромов, эти архитекторы капитала впервые сплотились с такой монолитной силой.