Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 39

Завязалась страшная, безмолвная рукопашная рубка. Неверовский отбил удар ятагана, выстрелил в упор из пистолета в лицо огромному турку, и тут же получил скользящий удар саблей по плечу. Гренадеры дрались с первобытной яростью, работая штыками и тяжелыми прикладами.

Они падали один за другим, истекая кровью, скользили на внутренностях врагов, но не отступали ни на шаг. Капитан, уже раненный в грудь и ногу, опустился на одно колено, но продолжал отбиваться обломком шпаги, пока вражеская пуля не оборвала его жизнь. Их было всего два десятка против сотен, они погибли все до единого в этой страшной мясорубке, но те драгоценные четыре минуты, которые они выиграли своей смертью, позволили остальным частям передовой линии организованно, без паники, отойти под защиту главных батарей.

А когда русская пехота очистила сектор обстрела, свое веское, сокрушительное слово сказала новая артиллерия. С фланговых позиций и бастионов главного вала грозно рыкнули изящные бронзовые «единороги». Их длинные стволы выплюнули в затянутое дымом небо не привычные чугунные ядра, а новейший кошмар современной войны — воздушные бомбы-шрапнели.

Артиллеристы ювелирно рассчитали длину дистанционных трубок. Над головами бегущих в атаку османов, прямо в зените, один за другим начали расцветать пухлые, иссиня-черные облака разрывов. Время словно замедлило свой бег. Оглушительный, сухой треск рвущегося в воздухе чугуна слился в единый симфонический аккорд смерти. На штурмовые колонны сверху обрушился безжалостный свинцовый ливень.

Сотни, тысячи круглых шрапнельных пуль вперемешку с раскаленными, рваными осколками корпусов с воем секли пехоту, не оставляя ни единого шанса на спасение. Людей рвало на куски, срывало чалмы вместе с головами, перерубало древки знамен. Земля стонала, превращаясь в дымящееся кровавое месиво. Удар шрапнели был настолько плотным и опустошающим, что целые таборы растворялись в этом стальном шторме, превращаясь в груды изувеченного мяса.

И все же, движимые абсолютным отчаянием, горстки выживших сумели прорваться через этот ад. Перешагивая через скользкие трупы своих братьев, ослепшие от пороховой гари, глухие от разрывов, они вырвались к отвесному скату главного, последнего вала Перекопской линии. Тот самый турецкий командир, чудом уцелевший под шрапнелью, с безумным хрипом вскарабкался на земляную осыпь. За ним, цепляясь окровавленными пальцами за сухую траву, лезли сотни обезумевших солдат.

— Не робей, браты! — кричали, подбадривая друг друга унтеры тех штурмовых рот, которые прибыли к месту турецкого прорыва.

Вновь звон металла, снова смертельные танцы, брызги крови, отрубленные конечности, крики раненных и ор идущих в атаку бойцов. Без каких-либо компромиссов, не думая даже, что можно отступить, турецкие янычары рубились с русскими штурмовиками.

Преимущество, небольшое и не в числе, а в психологии, было на стороне русских. Турки же были уверенны, что уже без серьезного сопротивления способны взойти на главный вал. Они думали, что это финал. Они верили, что сейчас ворвутся на батареи и начнут мстить, топя русских артиллеристов в крови.

А тут еще и русские бойцы, да такие, что не каждый янычар, воспитывающееся с мальства, может справиться и в рукопашной.

Но когда ветер с Сиваша чуть разогнал дым на вершине вала, турецкий командир замер, парализованный ужасом. Перед ним не было испуганной пехоты. На него, из сумрака расширенных амбразур, в упор, на дистанции пистолетного выстрела, смотрели черные, короткие и невероятно широкие жерла флотских каронад. Эти чудовищные орудия ближнего боя были сняты с кораблей и установлены на прямую наводку специально для этого момента.

Короткий, безжалостный взмах офицерской шпаги. Громовой раскат, от которого содрогнулась сама твердь Перекопа.

Десятки каронад одновременно выблевали из своих бездонных глоток пуды тяжелейшей, крупной картечи. Огненный смерч, вырвавшийся с вершины вала, в одну секунду стер с лица земли все, что еще двигалось на склоне. Картечь смела людей, как гигантская стальная коса срезает гнилую солому, срывая мясо с костей, разрывая тела пополам. Когда грохот стих и дым развеялся, на склоне главного вала не осталось ни одного живого турка — лишь сплошной багровый ковер, медленно стекающий в ров. Штурм захлебнулся в крови окончательно.

Остатки штурмовых русских рот выдвинулись вперед, стремясь вновь занять Первую линию. Они шли, как всадники Апокалипсиса, не оставляя за собой живых врагов. Зачищали всех, без сожаления, которое их учили прятать. Но в этот раз, когда бойцы стольких потеряли… Они были злы, они не собирались плодить пленных, а мертвых вражин похоронят, вернее, сожгут, сколько бы их не было. Да хоть бы и все сто семьдесят тысяч, или сколько сейчас турок?

Но не только этот участок обороны ожил и началось контрнаступление. Тяжелый, сизый дым от залпа каронад еще не успел осесть на растерзанные склоны главного вала, как над Перекопской линией взмыл пронзительный, серебристый и требовательный голос полковых труб. Мелодия атаки разорвала повисшую было секундную тишину. Русские не собирались давать врагу ни мгновения на передышку. Пришло время пожинать плоды этого кровавого утра.

Из-за брустверов, из проходов между редутами и из ворот полевых укреплений, словно стальные ручьи, хлынули русские батальоны. Они на ходу разворачивались в широкие, монолитные линии, ощетинившиеся хищным лесом граненых штыков. Под мерный, глухой рокот барабанов пехота двинулась вперед, чеканя шаг. В этом неумолимом, механическом ритме наступающей армады крылась леденящая душу угроза.

Русские шли прямо по еще дымящемуся ковру из человеческих тел, оставляя позади залитый кровью главный вал. Те немногие османские штурмовики, кто чудом выжил в шрапнельном и картечном аду, теперь в панике бежали прочь, бросая оружие и знамена. Но спасения не было.

Первая линия наступающих двигалась безостановочно, хладнокровно добивая раненых и стреляя в спины бегущим. Если обезумевший от боли и ярости янычар пытался подняться с земли, сжимая сломанный ятаган, его тут же безмолвно и деловито пригвождали к земле тяжелым штыком, и строй, не сбивая шага, переступал через дергающееся тело.

Однако впереди, за полосой мертвого пространства, измазанной гарью и кровью, чернели амбразуры главной османской батареи. Турки спешно откатывали орудия, готовясь встретить наступающих убийственным огнем. Русские генералы прекрасно понимали: идти церемониальным маршем под жерла пушек — значит обречь полки на бессмысленную гибель.

Когда до османских редутов оставалось менее четырехсот шагов — дистанция прямого, самого страшного артиллерийского выстрела, — барабанный бой внезапно оборвался. Офицеры, скачущие на флангах, взмахнули клинками.

— В штыки! С Богом, братцы! Бегом… Марш!! — многократно усиленный эхом, прокатился над степью приказ.

И тогда русская линия сорвалась с места. Тысячи солдат, наклонив примкнутые штыки, издали оглушительное, первобытное «Ур-р-р-а-а!», от которого, казалось, содрогнулось само небо. Они бежали, с каждым шагом наращивая скорость, превращаясь в стремительную, всесокрушающую лавину зеленого сукна и сверкающей стали. Земля гудела под тяжестью их сапог.

— Бах-ба-бах! — не все, немногие, но все же турецкая артиллерия тоже сказала свое словно, посылая картечь в наступающие русские порядки.

Не было бы той ловушки, устроенной Кудесовым, зарядов у турок оказалось куда как больше. И чем бы все это закончилось… Одному Господу Богу и известно. А так…

В турецких траншеях вспыхнула паника. Артиллеристы лихорадочно подносили пальники к затравкам. Вдоль вражеского фронта еще прокатилась цепочка огненных вспышек, и над степью грянул нестройный, рваный залп. Воздух с визгом распорола чугунная картечь и цельные ядра.

Свинцовый шквал вновь ударил в бегущие русские ряды, вырывая из них целые просеки. Солдаты падали, разорванные пополам, обезглавленные, с оторванными конечностями. Багровые брызги щедро окропили пожелтевшую траву. Умывшись кровью, русские полки на мгновение дрогнули, но тут же сомкнули ряды, перешагивая через убитых товарищей, и побежали еще быстрее, с искаженными от ярости лицами.