Падение Левиафана (СИ) - Старый Денис - Страница 42

Он оказался дьявольски проницательным психологом, каким и должен быть коммерциант. Мгновенно нащупал оголенный нерв этого угрюмого гения войны. Мехмет мог хладнокровно рассчитать рикошет ядра, мог направить огонь в самое сердце вражеского строя, не моргнув глазом под шквалом свинца. Но он был совершенно, трагически беззащитен перед словами.

Когда Дадян бархатным баритоном заговорил о султанских приемах, о тонкостях этикета, о будущих союзах великих домов, Мехмет растерялся, как ребенок. Он физически ненавидел себя за эту слабость, но продолжал слушать, убаюканный гипнотическим ритмом чужой, недосягаемой для него жизни. Арташес говорил мягко, и паша, сам того не осознавая, всё глубже увязал в этом трансе, все дальше уводя своего коня от погибающего центра, откуда уже доносились истошные крики резни.

А в это самое время, пока Мехмет растворялся в степном мареве, в бескрайнем чреве османского лагеря начала зарождаться паника. Лагерь представлял собой пульсирующий организм из тысяч изодранных шатров, зловонных костров, стонущих раненых и напуганных новобранцев. Страх здесь всегда висел в воздухе, смешиваясь с запахом конского навоза и немытых тел, но сейчас он обрел форму. Сначала это был тихий шепот, похожий на змеиное шипение в сухой траве.

— Мехмет-паша сбежал… Бросил артиллерию и ушел в степь. Говорят, московиты уже ждут его там с сундуками серебра, — бросил в толпу у водопоя неприметный человек с грязной повязкой на лице.

Таких оборванцев, не носивших ни волчьих хвостов, ни янычарских знаков отличия, в пестром, многонациональном османском войске были тысячи. Никто не спросил, из какого он алга.

— Русские прорвали первую линию! — тут же, словно по невидимому сигналу, подхватил другой голос из темноты у оружейных повозок. Голос надрывный, сорванный от отчаяния. — Они уже на валах второй линии! Режут наших, как овец! Вы слышите⁈ Вы слышите эту тишину⁈ Наши пушки молчат! А вот это? Это бьют русские батареи по нашему лагерю!

Упоминание замолчавших пушек стало детонатором. Солдаты, гревшие руки у костров, замерли. Кто-то выронил глиняную миску с похлебкой. Паника, словно черная гангрена, стремительно поползла по траншеям и палаткам.

— Мой полковник, клянусь Аллахом, сам видел депешу! — в исступлении кричал сутулый солдат с безумными глазами, хватая проходящих за рукава. — Гяуры взяли Хаджибей! Мы отрезаны! Но и это не всё… С запада, из-за холмов, на нас идет огромная армия! Христиане: саксонцы в железных касках, поляки с крыльями на спинах, молдаване… Тьма людей, десятки тысяч! А степняки, пришедшие на службу русскому царю? Их орды… Они берут нас в клещи, чтобы ни один не ушел живым!

Если бы Великий визирь, запертый в своем расшитом шелком шатре под охраной лучших воинов, знал правду, он бы захлебнулся от ужаса. Сейчас, когда рушился фронт, когда офицеры метались в поисках резервов, контрразведке было не до поиска шпионов. А их были десятки. Русские диверсанты, агенты Империи, люди славянской крови, годами жившие на Востоке и в совершенстве владеющие тюркскими наречиями, прямо сейчас, как призраки, растворились в стане врага.

Они не просто сеяли слухи. Они, со знанием человеческих слабостей, вскрывали гнойники застарелых страхов. Брали крупицы реальных донесений, просочившихся из ставки визиря сквозь продажных писарей, и превращали их в оружие массового поражения, ломая дух стотысячной армии изнутри.

Наблюдая, как обезумевшие от ужаса новобранцы начинают бросать мушкеты и срывать с себя знаки отличия, эти неприметные тени в бесформенных халатах холодно переглядывались. Посев паники был лишь увертюрой. В наступающем хаосе, когда система управления начала биться в конвульсиях, их взгляды уже устремлялись дальше — к пороховым погребам, туго набитым бочонкам с селитрой, и к ставкам высших командиров, где вот-вот должна была пролиться большая кровь.

Перекоп.

7 августа 1726 года.

Арташес Дадян начинал нервничать. Он вел беседы, но чем дальше двигалась кавалькада, тем более заинтересовано смотрели на них бойцы турецкой армии. Ему казалось, что все обо всем уже знают. Ресурс мужества у него был конечным.

И тут, он даже не понимал, как произошло, но сорвался внезапно, с силой давай хлестать коня по бокам. Никаких условных знаков, никакого согласованного тайминга. Нервы аристократа, натянутые до предела, лопнули со звоном, отдавшимся где-то в висках.

Он ударил еще и шпорами в бока своего великолепного анатолийского жеребца, выжимая из животного всю первобытную ярость и силу. Конь рванул на север, в сторону спасительной степи, туда, где за горизонтом ждали русские разъезды. В плане этого не было — точку невозврата должен был определить старший группы, но страх оказался сильнее инструкций.

Тот самый мрачный телохранитель, чьего настоящего имени не помнил уже ни он сам, ни секретные архивы в Петербурге, лишь проводил беглеца тяжелым, немигающим взглядом. Для всех он был просто Корсунь — безликий инструмент Империи, тень, призванная дирижировать этой операцией.

Он лично готовил этого «золотого мальчика» к миссии, но даже Корсунь, матерый агент, не знал всей глубины геополитической игры. Он не ведал, что прямо сейчас, пока здесь на брустверах льется кровь, в глубоком тылу невидимые посланники Неплюева уже ударили по рукам с патриархами клана Дадянов.

Финансовая империя армянского рода, предчувствуя крах Османов, или собственную опалу. А скорее всего, скоро султану понадобится много денег и придется платить… Так что семья спешно выводила свои колоссальные активы в Россию, изящно продавая стамбульские дворцы через цепочки подставных лиц. Пути отхода для капитала были уже выстроены. Арташес был лишь ценной пешкой, чья внезапная паника сейчас могла порушить идеальную шахматную партию.

Но Корсунь не знал паники. Глядя, как элитный скакун разрезает степной ветер, унося Дадяна прочь, командир диверсантов едва заметно, на долю дюйма, склонил голову. Этого хватило.

Хлесткий, сухой звук, похожий на треск рвущегося плотного шелка, потонул в далеком гуле канонады. Короткие, тяжелые арбалетные болты нашли свои цели с пугающей хирургической точностью. Кто-то из пушкарей Мехмета беззвучно вывалился из седла в дорожную пыль, другие так и остались висеть на луках, страшно запрокинув головы и запутавшись в стременах. Эскорт главного артиллериста перестал существовать за три секунды, не успев даже положить ладони на рукояти ятаганов.

Сам Мехмет-паша не успел даже повернуть шею. Корсунь, слившись в единое целое со своим конем, совершил резкий, отработанный годами вольт. В его руке блеснула не сталь, а тугая сыромятная кожа. Увесистый кистень, на конце которого вместо смертоносного шипованного шара был плотный мешок с мокрым песком, с глухим хрустом обрушился на висок турка.

Удар был безжалостным, сильнейшим, такой, что и убить мог бы — он вышиб из паши дух, погрузив гения траекторий в спасительную, вязкую темноту небытия. Жизнь самого ценного «языка» в этой войне была сохранена.

Бесчувственное тело командующего мгновенно подхватили на лету. Мехмета, словно тяжелый куль с зерном, перебросили поперек седла самой выносливой лошади, намертво приторочив ремнями. Фаза захвата завершилась. Настало время скорости.

Диверсанты сорвались с места, уходя в открытую, продуваемую ветрами степь. Здесь, на правом фланге, османская оборона представляла собой свидетельство катастрофической гордыни: редкие рогатки да наспех вырытые волчьи ямы, замаскированные сухой травой, чтобы ломать ноги наступающим коням.

Полноценных редутов просто не существовало. Великий визирь и чванливые командиры сипахов считали возведение окопов против конницы личным оскорблением. В их воспаленном от собственной значимости сознании турецкая кавалерия — особенно после заката эпохи польских крылатых гусар — оставалась абсолютным, непобедимым властелином пустошей. Они искренне верили, что русские не бросают всадников в атаку лишь из животного страха быть изрубленными в капусту. Эта непростительная спесь сегодня стоила им всей артиллерии.