Башня - Дмитриева Мария - Страница 18

— Кто? Бабушка? Бабушка никогда ни о чем не забывает.

— Ну, всякое может быть.

— Да. Может, наверное.

Она вздохнула.

— Если бы я не уехала тогда…

— Не надо, мама. Не начинай.

У нас это семейное — «если бы». Я уже раз сто, наверное, прокрутил у себя в голове тот вечер — как забыл зарядить телефон, не смотрел на часы, пива выпил на улице… Я снова и снова отматывал эти сцены назад. Менял в них что-то — одну, казалось бы, не очень важную деталь — и все менялось вместе с ней. Складывалось совершенно по-другому.

С бабушками я жил до начала третьего курса. Домой неизменно возвращался не позже десяти. На вечеринках почти не бывал — да и что это за вечеринка, если в девять нужно уходить. С друзьями тоже общался мало.

Бабушке за это время вызывали скорую еще несколько раз — они уезжали, и она все так же, как тогда, спокойно улыбалась нам; голос у нее становился тихим и слабым. Она теперь все чаще жаловалась на головную боль, отводила глаза; иногда, бывает, хваталась рукой за сердце. Мы цепенели в этот момент. Замирали на несколько секунд; потом баба Таня, первая из нас двоих пришедшая в себя, подскакивала к бабушке с тонометром.

— Давление в норме, — говорила баба Таня. Всякий раз произносила эти слова с какой-то вопросительной — словно не верила тому, что видит, — интонацией.

— Повезло на этот раз, — бабушка медленно, опираясь на стол, вставала. Смотрела на нас. — Мне не так уж долго осталось.

Два с половиной года я жил с ощущением того, что бабушка может со дня на день умереть. Я так привык к этой мысли, что, когда мама позвонила мне (я был тогда на даче у Саши), я не сразу понял, о чем она говорит.

— Дедушка умер, — сказала она.

Мне показалось сначала, что я ослышался.

— Кто? — переспросил я, и она, конечно, обиделась на мой вопрос. Я попытался ей объяснить — не вышло.

Мама прилетела на следующий день. На отпевание мы с ней ходили без бабушек, вдвоем; мама раздобыла откуда-то черный костюм для меня — когда я двигал руками, он неизменно врезался мне в подмышки.

Дедушка был одет так же, как я — так, как при жизни никогда не ходил, — и выглядел от этого чужим. Костюм взяли у кого-то, и он был ему явно велик; он был всегда такой маленький, шебутной — и в гробу лежал таким же маленьким, еще меньше, пожалуй, — почти ребенок.

Мама наклонилась и поцеловала его в лоб. Я поцеловал его вслед за ней — он был сухой и твердый, как будто каменный. «Подменили», — пронеслось у меня в голове — словно не человек передо мной лежал, а манекен, умело выточенный, а затем накрашенный так, чтобы походить на него. На лице его был толстый слой желтоватого, как восковая свечка, грима.

— Ненастоящий он здесь, — прошептал я тихо, почти про себя — но мама услышала. — Может, это не он умер?

— Он, — вздохнула она.

— Он совсем на себя не похож.

— Тебе-то откуда знать? — она отвернулась от меня. Губа у нее, как всегда, когда она начинала злиться, слегка подрагивала.

— То есть как откуда?

— Виделся с ним от силы раз в год.

«Так бабушка же», — хотел я сказать, но промолчал. Она ведь знала все — сама через это прошла. Через все эти бесконечные ухищрения и отговорки.

С бабушкой он развелся давно, лет сорок назад, и практически сразу после этого снова женился. Алименты платил. С детьми — мамой и дядей Гришей — поначалу виделся с трудом, через скандал; потом, когда они немного подросли, появилась возможность встречаться тайком — бабушка первое время об этом не знала. С внуками было так же — по крайней мере, со мной; мама готовила меня к этим встречам с дедушкой, как к спецоперации. «Главное, бабушке ни о чем не говори». — «Не скажу». — «А если спросит, скажешь, что мы ходили гулять. Ездили в центр». — «На Поклонную гору?» — «Нет. В центр. Гуляли около Кремля. А потом по Арбату». — «И там еще художники сидели, как в прошлый раз? И мы с тобой видели тигра на картине?» — «Да, видели. Как он на охоту идет…» — «И там еще пели «Голубой платочек», тоненько так…» — «Этого не говори. Это к празднику пели, а праздник уже прошел». — «А про тигра сказать?» — «Скажи». — «И про клоуна?» — «И про клоуна».

Когда бабушка обо всем узнала — а она всегда обо всем узнавала, — был скандал. Я был уже достаточно взрослым — двенадцать лет, — так что мне досталось ничуть не меньше, чем маме.

— Ничего, — мама попыталась меня подбодрить. — Остынет скоро. Когда ты маленький был, она ловила меня на этом пару раз.

— Наверное, я разболтал?

— Не помню уже. Кажется, да.

— А бабушка что?

— Да все как всегда… Злилась. Неделю со мной не разговаривала. Потом остыла.

— Странно это.

— Почему странно?

— Столько лет уже прошло — она все злится. Не успокоится никак.

Мама пожала плечами.

— Не хочет, наверное, его от себя отпускать.

Я не совсем понял тогда, что она хотела этим сказать, — но переспрашивать ее не стал. Был слишком взволнован, наверное. Торопился спросить у нее.

— Она мне сегодня сказала, что дедушка был предателем.

— Предателем? — переспросила мама. — Когда рассердится как следует, она тебе еще и не такое может сказать. Не слушай ее. Забудь.

Хорошо бы было. Просто забыть об этом — словно не было на самом деле ничего. Она не говорила — я не слышал.

— Она же не просто так это сказала. Должна быть причина…

— Да не причина это! Для такого слова — не причина! — Раньше мама не кричала почти никогда, и мне странно было видеть ее такой сердитой. — Это она к тому, что он изменял ей. Ушел к другой. Не надо слушать ее: ты же знаешь, что она хочет настроить тебя против деда.

Я сказал, что знаю. Что пропускаю все мимо ушей. Но видеться мы с ним — по моей инициативе — стали реже.

«Странно все это, — думал я, глядя на него сейчас, в гробу. Подбородок у него торчал вверх — задиристо, как у боевого петуха; со мной он и был таким: взбалмошным, суетным, со смеющимися, подрагивающими немного глазами. — Странно, что он был женат на бабушке. Совсем другой — или, может быть, я думаю, что он совсем другой? Может, в них гораздо больше общего, чем мне кажется?»

Бабушка на похороны не пошла. Но, когда я вернулся домой, она сидела, отвернувшись к окну, и плакала.

— Уже пришел? — Кажется, я застал ее врасплох; она быстро, тыльной стороной ладони, вытерла слезы. — Что-то в глаз попало.

Она засуетилась; достала зеркальце и отвернулась от меня. Мне стало неловко, словно я застал ее за чем-то постыдным.

— Мама позже будет? — спросила она.

— Да. Решила посидеть подольше на поминках.

— Пусть сидит. Какой-никакой, а он ей все-таки отец… Был отцом.

— Ты как?

Она посмотрела на меня: под глазами у нее залегли круги, и лицо, как всегда, было отекшее, в плотной сетке морщин.

— Да мне-то что. Я его лет двадцать не видела. И видеть не хочу, — и сразу же, без паузы: — Про квартиру она тебе сказала?

— Про какую квартиру?

— Значит, не сказала. Он оставил ее вам — свою квартиру. Игорю и тебе. Завещание составил год назад. Вам тогда решили не говорить. Я думала, она сегодня хотя бы тебе скажет…

— Нет. Она не говорила ничего, — я придвинул стул и сел напротив нее. Голову подпер рукой — так, что она частично закрывала мне лицо: я не хотел, чтобы бабушка могла на нем что-то прочесть. Выудила бы из меня мои мысли, покачала бы головой: это грех. Твоя радость в такой день — это грех. Да я и сам это знал, без нее, и был парализован этим — пытался не думать.

— Что молчишь? — спросила бабушка. — Задумался о чем-то?

— Нет, — ответил я машинально. — Нет. Просто странно как-то… Никогда не думал, что он свою квартиру оставит нам.

— Я тоже не думала. А зря. Уж больно он упертый был. Все делал по-своему — лишь бы было не так, как у людей. Хорошо хоть сожительница его умерла. А то с него бы сталось — мог бы и ей оставить.

— Жена, — поправил я.

— Что?

— Не сожительница, а жена. Ольга Петровна.

— Ну, пусть жена… — бабушка отмахнулась от меня. — Неважно уже. Про квартиру я для тебя все узнала.