Башня - Дмитриева Мария - Страница 17

Просто отключить все мысли — точно так же, как во время ремонта нам перекрыли в квартире стояк с водой. Хотя ведь и это тоже мысль — про ремонт — может, и не греховная пока, но ведь не знаешь никогда, сколько шагов отделяет ее от по-настоящему греховной. Да и что вообще представляет собой греховная мысль? Должно быть что-то по-настоящему страшное — про убийство, например, или про воровство. Если ты захочешь кого-нибудь убить, кого-нибудь самого близкого — маму, например, так и подумаешь это про себя: «Хочу убить свою маму».

— Ох, — испугался я. — Это был просто пример. Это была ненастоящая мысль — это был пример греховной мысли.

Я еще долго ворочался. Повторял вслух, что это был всего лишь пример, — пытался сосредоточиться на этом, отталкивая все прочие мысли. В какой-то момент я, вконец измотанный, все же заснул, и на меня — словно дожидалась — выпрыгнула из только начавшегося сна взъерошенная, с мокрой пастью, гиена. Я сжался в клубок и попытался откатиться от нее. В одном месте у нас на полу не хватает паркетной доски, и я, уменьшившись, распластался и заполнил собой эту щель. Гиена проскочила мимо, поверх меня; скрылась где-то, и я перекатился обратно в кровать. Сон был спокойным, пустым, потом — кажется, это было ближе к утру — надо мной склонилось, вынырнув из полутьмы, бабушкино лицо, бледное, со сдвинутыми на переносице бровями.

— Мысле-грех, — четко и медленно произнесла она; я заворочался, пытаясь отвернуться. Лицо переместилось вслед за мной, дрогнуло — и по нему пошла мелкая рябь, оно растекалось в стороны, расширяясь. Я мотал головой все быстрее, но лицо каждый раз перескакивало за мной; глаза ее были прямо напротив моих глаз: они смотрели ровно и холодно, не моргая.

— Отвернись! — прошептал я, и потом уже громче, набрав в грудь воздуху: — Отвернись!

Наверное, в тот момент я закричал во сне. Дверь открылась. Из коридора желтым прямоугольником выпал свет — как будто вытащили из стены кирпич — и в этой прорези, взлохмаченная после сна, в своем домашнем байковом халате, стояла мама.

Мне было шестнадцать, когда она уезжала в Канаду. Помню, как она похудела тогда, и лицо у нее стало другим — вытянулось как будто, побледнело.

— Специально худеешь? — бабушка подошла к ней и подложила еды. Заглянула в лицо — мама сидела отвернувшись, уставившись в стену. К еде почти не притрагивалась, только время от времени, словно вдруг вспомнив о ней, начинала перекладывать ее у себя на тарелке.

— Нет. Получилось так. Нервы, я думаю. Я от нервов всегда начинаю худеть.

— Конечно, нервы, — бабушка хмыкнула. — Бросить все. Ехать в такую даль. Могла бы и здесь кого-нибудь найти.

— Могла, наверное. Но ведь не нашла…

— Не нашла, потому что не искала.

— Искала, — возражала мама, но уже тихо, робко, и бабушка принималась за нее с новой силой, почувствовав образовавшуюся слабину. Иногда подключала бабу Таню — смысла в этом было мало: она только и могла в этих спорах, что бормотать что-то себе под нос. Ее переспрашивали пару раз — потом забывали о ней. Бабушка ближе к концу начинала говорить ожесточеннее и громче. Припоминала все, что можно было припомнить — больная мать, которую дочь покидает и оставляет одну (баба Таня не в счет — какой, в конце концов, толк может быть от бабы Тани?). Разлука с друзьями. С семьей. Нелепый жених (бабушка почему-то цеплялась именно за это слово — «нелепый»).

Мама перебивала ее:

— Ну не нравится он тебе — и что с того? Это еще ничего не значит.

— Конечно, не значит. Мне-то что? Нравится, не нравится — не мне с ним жить. Я просто вижу, что тебе он не подходит.

— А кто, по-твоему, подходит? Знаешь, мама, на тебя не угодить…

— Послушала бы меня хоть раз. Про Толю я тебе, между прочим, с самого начала говорила.

— И что?

— А то, что вы в итоге развелись.

— Развелись? — переспросила мама, как будто только сейчас вспомнила об этом. Наклонилась вперед, на бабушку — та как раз сидела напротив нее. — Если б не ты… — начала она, и взгляд ее в этот момент упал на меня. Толя — это мой отец; при мне они его не обсуждали никогда. — Ладно, — сказала мама примирительно, — давай не будем.

Я сидел молча — старался держаться от этого всего в стороне. Я и так уже расстроил маму тем, что с ней не еду.

Тогда мне это казалось невозможным — оставить все, что у меня было здесь. Моих друзей. Лиду, в которую я был тогда влюблен, — к тому моменту она уже два раза улыбалась мне на перемене. Места, где я любил гулять. Город. Страну. Я думал тогда, что с бабушками вполне смогу ужиться. В конце концов, столько лет мы в одной квартире — за это время я успел приспособиться. Привык уже — возвращаться не позже десяти, не шуметь, отчитываться, куда и с кем уходишь. Я утешал себя тем, что все изменится со временем, что правила начнут одно за другим отпадать…

Я перешел в одиннадцатый класс, и все оставалось так же, как раньше.

Один раз — мы встречались с друзьями в центре — я вернулся домой в двенадцать часов. Осторожно, стараясь не шуметь, повернул ключ в замке; когда я зашел в прихожую, увидел, что дверь в бабушкину комнату приоткрыта. В проеме мелькнула широкая мужская спина в синей форменной куртке, и из другого угла комнаты, не видного мне, доносился ровный, как маятник, женский голос.

— Бабушка? — сказал я — голос был совсем слабый, как будто не мой.

Из комнаты выскочила и сразу захлопнула дверь всклокоченная, с красными глазами, баба Таня.

— Иди к себе. Нечего тут стоять.

— С бабушкой что-то случилось?

— Случилось. Конечно. Кто-то обещал приходить не позже десяти. — Она в тот вечер была сама не своя. Говорила громким шепотом, выплевывая в меня слова. Волновалась. Размахивала руками.

— Я не обещал. Это бабушка требовала, но я не обещал. И сегодня у Саши был день рождения…

— Не оправдывайся. Видишь, до чего ты бабушку довел? Скорую пришлось вызывать. Звонили, между прочим, тебе…

— У меня сел телефон.

— Конечно. Сел. У тебя всегда садится телефон в самое подходящее время.

— А с бабушкой что?

— Давление подскочило. Хорошо, что приехали быстро. Сделали ей укол. С таким внуком, я боюсь, она недолго протянет…

— К ней можно зайти?

— Нет. Не трогай ее сейчас. Иди к себе, — она надвинулась на меня, и я непроизвольно начал отступать. В мою комнату она меня практически втолкнула.

— А как же…

— Я ей передам, что ты здесь.

Она захлопнула передо мною дверь, и несколько минут я простоял, разглядывая побелку на дереве.

Врачи стали собираться.

— Берегите себя, — сказал женский голос.

— Поменьше нервничать, — добавил мужской, и баба Таня, суетясь, побежала в прихожую их провожать. Кажется, пыталась всучить им денег — что-то приговаривала шепотом, и женский голос громко сказал:

— Не надо. Нет.

Потом дверь за ними захлопнулась. Лязгнули запираемые бабой Таней замки: сначала верхний на два оборота, потом цепочка и нижний.

Я постоял еще минуту или две, глядя на дверь. Потом поставил на зарядку телефон — когда я включил его, на нем было восемь пропущенных вызовов из дома.

Бабушка — надо отдать ей должное — об этом случае не упоминала никогда. Я зашел к ней извиниться на следующий день, и она только слабо улыбнулась мне. Сказала: «Давай забудем об этом». Баба Таня, конечно, еще припоминала мне, но уже не так, как в ту ночь, — ярость из нее ушла, теперь она только мямлила, останавливаясь после каждой фразы:

— Ты это… бабушку не огорчай. Сердце-то у нее не выдержит — слабое… Волноваться нельзя…

Уж лучше б накричала на меня. Обозвала как-нибудь — чувствовал бы я себя не так паршиво.

Мама, конечно, звонила теперь каждый день. Начинала успокаивать меня. Иногда отводила от экрана глаза, и голос у нее звучал как-то странно.

— Ты, главное, себя не вини…

Не винить? И как, интересно, после такого себя не винить?

— Проблемы у бабушки уже давно. Может, она лекарство забыла вовремя принять…