Башня - Дмитриева Мария - Страница 19

— Спасибо. Давай только не сейчас… В другой раз поговорим.

— Двухкомнатная, — бабушка как будто не слышала меня — вернее, делала вид, что не слышит. — В хорошем состоянии, от метро не так далеко. Тысяч за сорок пять можно будет сдавать. Деньги поделите с Игорем…

— Подожди, — перебил я ее. — Зачем сдавать?

— А что еще остается?

— Ну… жить там можно… Тем более, две комнаты — одна у Игоря будет, одна — у меня.

— Прекрасно! Жить! Как ты себе это представляешь? Ты да Игорь, без взрослых…

— Мы вполне себе взрослые. Мне девятнадцать, Игорю скоро будет двадцать один…

— Тоже мне взрослые! Не приготовить, не убрать за собой. Мальчишки — что с вас взять, — она посмотрела на меня. Я подумал тогда, что свой класс она должна рассматривать таким же точно взглядом. Прищурившись вот так, как сейчас, не спеша. Останавливаясь на каждом, выжидая — пока он уменьшится, сожмется в комок (по размеру должно быть что-то между яблоком и мячиком для пинг-понга). Теперь она легко ухватит его пальцами, положит в ладонь — он совершенно беспомощен перед ней, ничем не прикрыт. Она может делать с ним что хочет.

Бабушка покачала головой.

— Опять молчишь.

— Не хочу ничего говорить.

— Конечно, не хочешь. Сам понимаешь, что квартиру эту ты не заслужил.

— В каком смысле не заслужил?

— В самом прямом. Вы с ним и не виделись почти — а он берет и оставляет тебе полквартиры.

— Так я же из-за тебя… Ради тебя…

— Вот только меня сюда приплетать не надо.

— Что ты хочешь сказать?

— То и хочу: захотел бы — увиделся. Нашел бы способ. А раз не виделся, значит, не очень хотел.

Я встал. Максимально медленно придвинул стул к столу — не надо делать резких движений, а то сорвусь на нее. Наору. Она ухмыльнулась мне — а может, и не ухмыльнулась, может, мне просто показалось так. Лицо у нее, во всяком случае, дернулось.

— Потрясающе, — процедил я сквозь зубы.

— Что потрясающе?

— Потрясающе, как ты умеешь вывернуть все. У тебя кто угодно будет виноват — только не ты.

Она скривилась.

— Да неужели?!

Начала отвечать мне что-то, но я в этот момент уже вышел в прихожую. Не слушал ее. Пока спускался по лестнице, пнул оставленную кем-то бутылку. Она покатилась вниз; разбилась, ударившись о стену, и из нее вылилось остававшееся на дне вино. Я споткнулся; чуть было не наступил на осколки.

«Но ведь права же она в чем-то», — думал я, выходя во двор, и эта мысль тогда была ужаснее всего. Не была бы права, я бы, наверное, не злился так. Хотя теперь-то что: злись, не злись — дедушка умер, и уже ничего не исправишь.

Я приезжал к нему в последний раз четыре месяца назад. Он был тогда какой-то тихий, сам не свой, словно подавлен чем-то. «Со здоровьем, может, что-то не то», — промелькнуло у меня в голове.

— Нормально все, — ответил он, когда я спросил. — Все как всегда.

Голос у него был преувеличенно бодрый.

— С учебой что?

— Да потихоньку. Коллоквиум вон сдал вчера.

— Молодец, — он придвинулся. Похлопал меня по плечу. И потом внезапно, ни с того ни с сего: — А бабушка как?

Он никогда раньше не спрашивал о ней, и я ответил не сразу — слегка опешил.

— Да как обычно. На давление жалуется. На жизнь. Нас строит с бабой Таней — следит, кто во сколько пришел, куда уходил…

Дедушка улыбнулся.

— Да, у нее не забалуешь.

— И что — она всегда такой была?

— Да нет, конечно. Не всегда, — он откинулся на спинку кресла. — Мы все другими были. И я был другой.

«Какой?» — хотел я спросить, но не стал. Все равно он мне не ответит.

Мы сидели молча. Я доедал ужин, который он приготовил; дедушка, развернувшись вполоборота, смотрел в окно.

— Смеялась чаще, — вдруг сказал он.

— Что?

— Бабушка. Ты про нее спросил. Она смеялась чаще. Задорно так — тебе сразу хотелось смеяться в ответ.

— Когда молодая была?

— Ну да. Еще до того, как Гриша родился.

— Мама говорит, что ты ей изменял… Тогда, в конце…

И зачем я это сказал? Рассердится сейчас, начнет кричать.

— Зря она тебе это сказала, — он посмотрел на меня: взгляд у него был виноватый. — Ты вряд ли поймешь… в твоем возрасте.

— А что тут понимать? Ты изменил ей, и вы расстались. Все однозначно. Она тебя теперь и видеть не хочет… Злится.

— Ты тоже злишься.

— Я? Мне-то что… Я не злюсь.

— Не злился — мы бы и виделись чаще.

— Ты знаешь, что меня бабушка не пускает.

— Да. Знаю. Не хочешь ее расстраивать?

— У нее сердце больное. А так — расстроится, нет — мне в общем-то все равно.

— Я так и понял.

Я видел, что он не верит мне.

— А как Тарасик твой? — спросил я, просто чтобы сменить тему.

— Да как-то так… — дедушка развел руками. — Постарел. Шерсть лезет клоками…

— А ты к ветеринару его носил?

— Носил. «Старость, — говорит. — Ничего тут не сделаешь».

Я подошел к клетке. Хомяк вяло смотрел на меня. Не шевелился почти и не реагировал никак. Я осторожно погладил его между прутьев.

— Смотри-ка — не убегает. Раньше он кроме тебя не давался никому.

— Я же говорю: постарел.

— Доверчивый стал?

— Я бы не сказал, что доверчивый. Просто ему теперь все равно. Чувствует, наверно, что ему недолго осталось…

Больше мы с дедушкой не виделись. Я звонил ему несколько раз, но это было все как-то мимоходом, на бегу — мы выдавали друг другу несколько дежурных фраз, и каждый раз я слышал дедушкино «не пропадай» перед тем, как повесить трубку. Я даже не помню, о чем мы говорили в последний раз. Что-то о погоде… Совершенно ничего не значащие слова. Я не думал никогда, что он может уйти просто так — на пустом, казалось бы, месте, ведь не жаловался он ни на что… Гулял по утрам. По десять километров проходил каждый день. Летом на велосипеде ездил, зимой — на лыжах. Французский вот недавно начал учить (и зачем ему в его семьдесят семь?); старательно выдавал раскатистое «r». «Почти что как Эдит Пиаф», — говорил я ему, и он смеялся.

В ту квартиру я приехал через месяц после дедушкиной смерти. Игорь еще не переезжал — откладывал, как и я, — и она стояла пустой. Я подошел к двери и машинально, задумавшись о чем-то своем, нажал на звонок; послушал, как он коротким треньканьем отдается внутри квартиры. Подождал немного. Потом нажал сильнее и некоторое время его не отпускал — он надрывался, надламывался там, внутри, и в полную силу, перекрывая его, зазвучал у меня в голове дедушкин голос: «Ну сколько можно звонить?! Иду уже». Я отпускаю звонок; мне кажется, если прислушаться, я смогу различить шаги босых ног по паркету. Потом что-то щелкает — он, суетясь как обычно, открывает замки. Я захожу. Каждый раз мне немного неловко, когда я вижу его, и я преувеличенно широко улыбаюсь.

Я постоял еще немного. Нащупал в кармане ключи: вот этот, с ниточкой, от верхнего замка. Этот от нижнего. Почтовый ящик. Домофон. Покоцанный — одной ножки ему недостает — брелок в виде Эйфелевой башни.

Я так и не смог тогда войти в квартиру. Уехал домой. И только через два месяца — Игорь начал меня торопить — стал перевозить туда свои вещи. Оно еще возвращалось ко мне много раз — то чувство, что я испытал тогда, в тот первый приезд. Как будто стоит мне повернуть ключ в замке, и я увижу его — как он, улыбаясь, стоит босиком перед дверью.

— Знаешь, она появляется иногда. До сих пор, — Лара сидела на самом краешке стула, нагнувшись вперед; складывала что-то из салфетки. — Вчера вечером подошла к окну, а она — там. Смотрит на меня. Солнце уже садилось, и оттого она была не белой, а какой-то… розоватой. Как кожица яблока. Просвечивала практически насквозь.

Я встал из-за стола. Налил какао ей в чашку, и она двумя руками придвинула ее к себе. Пила она, как птица, наклоняя голову к столу — и как-то это просто выходило и естественно, словно по-другому и нельзя.

— Вкусно, — сказала она. — Спасибо.