Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 40

Моё место у второго подъезда, где всегда стояла моя машина, было занято серой «Вестой». Я встал у мусорных баков, где ставят машины гости. Двор возражений не имел.

Из «Ларгуса» Тамара Ильинична не выходила — рёбра. Опустила стекло и выслушала Виталика, потом махнула на него рукой. Пока грузили герань, из подъезда спустился Юра из сто седьмой. Нёс трёхлитровую банку, обёрнутую в газету.

— От тёщи, — сказал он в открытое окно. — В дорогу. Прошлогодние, крепкие.

— Спасибо, Юрочка. — Она приняла банку на колени. — Батарею твою я слышала. Стучать в ответ уже не могла, ты не думай.

Юра кивнул и ушёл в подъезд быстрее, чем нужно.

Потом она позвала меня.

— Спасибо тебе, Геночка, — сказала она мне. Помолчала, — Ну всё. — Она поправила пучок. — Езжай. У тебя дел полно, я же вижу. Я как поправлюсь еще к вам приеду. Обязательно.

Она нашла мою ладонь на дверце и накрыла сверху. Рука у неё была лёгкая, суше прежнего. Подержала. Убрала.

— Звони мне, номер же мой есть у тебя. И фото Барона присылай. Хоть иногда.

— Обязательно, Тамара Ильинична. Поправляйтесь поскорее и берегите себя.

«Ларгус» тронулся, обошёл колдобину у второго подъезда и мигнул поворотником. На свой дом она не оглянулась. Или я не увидел. Валерьич поднял руку и держал её, пока машина не скрылась за углом.

Мы постояли.

— Заезжать-то будешь? — спросил Валерьич, когда я открыл дверцу машины.

— Буду.

— Все так говорят. — Он развернул коляску к лавочке. — Ладно. Езжай, гость.

В сервис мы с Бароном въехали к полудню. Ворота стояли распахнутые, на подъёмниках висели две машины, у ангара работал кран. Крылов что-то размечал и спорил с крановщиком. Крановщик хотел обедать. Крылов хотел успеть до дождя.

— Успеете? — спросил я.

— Если этот не уедет жевать — успеем, — сказал Крылов так, чтобы крановщик слышал. Крановщик остался.

Палыч шёл вдоль свежей кладки с блокнотом. У третьей опоры остановился, приложил уровень и подождал, пока я подойду.

— Четыре десятых на метре, — сказал он. — В допуске. Пока.

— Пока?

— Пока я хожу. — Он сделал пометку. — Крылов работает хорошо. А хорошо работающих проверять надо чаще всех. Они расслабляют.

Барона забрал Толян — увёл показывать хозяйство. На мойке Никита домывал чёрный кроссовер и объяснял псу, что пену главное не передержать. Барон слушал, как слушает старый мастер нового начальника цеха — не возражая и не собираясь ничего менять.

— Шеф, а он команды знает? — спросил Никита, когда я проходил мимо. — Я ему «сидеть» сказал, а он посмотрел так… по-взрослому.

— Он при медицине вырос. У него на команды свои требования. Сначала бахилы.

Никита засмеялся и уронил микрофибру в ведро.

Оля выглянула из конторки с телефоном.

— Гена, привет. Паблик городской просится про ангар снять. Пускаем?

— Пускаем. С Крыловым только согласуй, у него кран до вечера.

— Уже. — И ушла обратно.

Что происходит во дворе, я сегодня понимал глазами, как все. При Бароне другого способа нет.

В боксе я сел к монитору наблюдения и отодвинул кружку, из которой пила Ольга от клавиатуры. Экран, разбитый на четыре квадратика — ворота, двор, боксы, мойка. Записи я просматривал раз в неделю и по верхам. Кто приезжал, не тёрся ли кто у забора. Сегодня я приехал смотреть не чужих.

Архив на регистраторе листался неделями назад, и глубину его я до сегодняшнего дня не проверял ни разу. На перемотке двор жил смешной жизнью. Машины задом выкатывались из боксов, Толян ходил спиной. День я искал по «газели» с запчастями — она приходила тогда после обеда. Нашёл.

Себя я увидел в квадратике «ворота» в 16:40 — у левого столба, спиной к камере, с телефоном у уха. Ворота настежь. Я вывел звук на колонку.

Сначала пошёл двор той среды — компрессор, стук по железу, вода на мойке и чей-то смех. Потом я услышал себя. Половину съедал компрессор. Вторую половину не съедал никто. «Материал готов». «Шесть эпизодов». Дальше — про сроки, которые её устраивают. Я стоял в собственном дворе и выдавал это в полный голос, не понижая, как обсуждают доставку колодок.

Я остановил запись. Растёр ладони о колени — они успели остыть. Потом включил снова и дослушал до конца.

Я отмотал назад и пустил те же четыре минуты без звука. Теперь я считал.

Первый — клиент с мойки, курил у синего ведра. Второй сидел в своей машине у ворот, локоть наружу. У Толяна расписывался водитель «газели», в трёх шагах от меня. Двое прошли с улицы срезкой, к остановке. Женщина с сумкой ждала кого-то на обочине. Семь.

Я пустил третий раз. Девять. Мужчину за баннером «шиномонтаж» я пропустил дважды — он стоял неподвижно и смотрел в телефон. Что у него было на экране, камера не знала. Я теперь тоже хотел бы знать.

Девять человек за четыре минуты слышали то же, что слышала камера. Кто из девяти слушал — такой графы в архиве не было.

Дальше я сделал то, чего делать не хотел. Прогнал на перемотке месяц архива, один квадратик «ворота». Себя с телефоном у левого столба я насчитал одиннадцать раз. Место оказалось моим любимым. Тень от козырька, и весь двор на виду. Акустику этого места я в список его удобств не вносил.

Было и второе, оно нравилось мне ещё меньше. Днём бокс не запирается вообще. Толян заходит за нарядами, клиенты суют голову спросить про сроки. Оля иногда, как вот сейчас, заходит. Регистратор стоял на полке под столом, рядом лежала инструкция, а в инструкции — заводской пароль. Я сам её туда положил. У монтажной конторы вдобавок был удалённый доступ «для сервисного обслуживания» — эту галочку в договоре я подписал не глядя.

Я ставил эти камеры смотреть за чужими. Что они всё это время пишут меня самого, мне не пришло в голову ни разу.

Рассуждать дальше я не стал. Сменил заводской пароль и отключил удалённый доступ, все три галочки. Звук у воротной камеры оставил. Камера не виновата, что я держал её остриём к себе. Толяна нашёл на складе.

— Регистратор с камер перенеси в железный шкаф, — сказал я. — Сегодня. Под замок, ключа два: тебе и мне.

— А чего случилось?

— Ничего. Порядок навожу.

Толян посмотрел на меня, как смотрит механик на клиента, который сразу после трассы просит глянуть тормоза «на всякий случай». Но пошёл за дрелью.

Оля вернулась за кружкой и увидела на мониторе архив.

— Что-то случилось?

— Ревизия. Оль, если кто-то чужой попросит показать записи — не показывать, шли ко мне.

— А кто попросит?

— Вот и я думаю.

— И Барон до вечера твой, — сказал я Толяну в спину. — Мне в город.

— Понял. У нас с ним как раз обед.

У ворот я задержался и постоял на том месте, у левого столба. Ройтманово правило выросло на строку: телефону — погоду и расписание, и у собственных ворот — тоже погоду. Пятно тени под козырьком я уступал без сожалений.

От сервиса до сквера я доехал за сорок минут и всю дорогу смотрел в зеркало чаще, чем того требовал трафик. Место Елена Викторовна назначила сама, ещё накануне, через Ройтмана — сквер у музыкальной школы, три часа. Выбрано было с умом. Заказывать здесь нечего, ждать некого. Скамейки вокруг сухого фонтана, четыре выхода. Отсюда уходят, когда решат, а не когда принесут счёт.

Барон остался при Толяне и обеде. Значит, город снова фонил, и в сквер я вошёл зрячим.

Из открытых окон школы шли гаммы, на двух инструментах сразу, не совпадая. Под гаммы чужой разговор не подслушаешь. Это она тоже учла.

Она сидела на краю скамейки, сумка на коленях — так сидят люди, которые сами выбрали место и заранее решили, в какую сторону из него уйдут.

Готовилась она не только местом. Под сумкой лежал блокнот с тремя закладками. За весь разговор она его ни разу не открыла — вопросы держала в голове, по порядку.

Читал я её с дорожки, метров с пяти. И готовился я не к тому. Я ждал страха с лимонными искрами или янтарной благодарности, под оба варианта у меня лежали заготовки. Ни того, ни другого. Ровное серебро во весь рост, и во рту у меня похолодело, как от лезвия. Решимость. А под серебром, у самого низа, шла одна тонкая чёрная нитка, и от неё тянуло сквозняком.