Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 39

— Палата какая?

— Пятая. Приём с четырёх до семи.

— Пятая. С четырёх до семи. — Он записал в телефон, медленно, одним пальцем. — Банки мне неси. Те, что останутся. Под рассаду сгодятся.

Банки мы с Виталиком сносили в два приёма и ставили к его коляске. Валерьич пересчитал их, как принимает тару приёмщик стеклопункта, и велел десяток отнести Юре — у того тёща солит. Юра услышал, кивнул и унёс свой десяток молча.

Барон лежал в тени у его коляски и на погрузку не реагировал. Двор при нём был для меня выключен целиком — читать, кто чего сегодня стоит, было нечем. Пришлось, как все люди, — по спинам и по числу ходок.

В перерыве Зоя присела на подоконник, сдвинув газеты.

— Вы же вчера подумали: дочь в Коломне, звонит по воскресеньям. — Сказала она это не мне, а коробке, которую заклеивала. — Я её восемь лет к себе зову. Комнату держу. Кровать ей купила и у окна поставила, чтобы со светом, она свет любит. А она каждый раз одно: у меня Баронч, у меня огурцы, работа и кто к Николаю на кладбище ходить будет. Я уже не знала, что её ко мне привезёт. Вот. Шкаф привёз.

Вчера на кухне мы с Лерой обменялись этим «по воскресеньям», как приговором. Суд вышел скорый. И неправый.

— Собаку она мне отдала, — сказал я. — Насовсем.

— Знаю. — Зоя заклеила шов и разогнулась. — Утром так и сказала: с собакой решу, у собаки теперь Геночка. Такое её «решу» я за жизнь слышала раза два. Теперь три.

Поводок Николая висел в прихожей, на своём крюке. Брезент посередине светлел — там годами брала рука. Фотографию с серванта Зоя подала мне сама, стеклом к себе. На обороте химическим карандашом стояло: «Барон, 4 мес., Ока».

Перед отъездом я снял со связки ключ от сто третьей и отдал ей. Она взяла его и посмотрела мне в лицо. Ничего не говорила. Вчера в трубке она предупреждала, что будет именно так.

Гружёный «Ларгус» осел на задних пружинах. Со двора Зоя выезжала медленно, обходя колдобину у второго подъезда, которую здешние объезжают не глядя. Научилась с первого раза.

В тридцать седьмую я поднялся в шестом часу, готовясь к долгим сборам. Прикидывал антресоли и комод — вечер работы, не меньше. Уложился в полтора часа, из которых минут тридцать я доставал свои тайники. Всей моей здешней жизни набралось на две сумки и пакет. Сумки встали у двери и места почти не заняли.

В сумках лежало обычное: одежда, бритва, зарядки, папка с бумагами по ИП, ноутбуки. В пакет ушла кружка, из которой я пил здесь чай всё это время, и будильник, ни разу не заведённый, — я всегда просыпался раньше него. Кружку я брать не собирался. А вот кактус я забрал.

Раиса Егоровна приехала к семи, с хозяйственной сумкой, в кофте, застёгнутой на все пуговицы. Поднялась пешком, отдышалась на площадке. Мы виделись всего несколько раз. Деньги уходили на карту, вопросов не возникало.

Она прошла по комнатам, щёлкая выключателями и трогая краны — так пробуют языком зуб, который давно не болит, но помнится.

— Кран-то новый, — сказала она из ванной.

— Поменял недавно. Капал.

— Мама с ним тридцать лет воевала. Прокладку сменят, месяц тихо — и опять. — Она вышла, вытирая пальцы о край кофты. — А вы поменяли и молчали. Чек бы принесли, я бы вычла.

— Да ладно вам.

В комнате она открыла окно, выглянула во двор, закрыла. Постояла у стены, где на обоях остался светлый прямоугольник.

— Сервант тут стоял, мамин. Я его в девяносто восьмом продала, когда… — Она махнула рукой.

Выходя из квартиры, я оглянулся…

Вечернее солнце лежало на полу пустой комнаты ровным жёлтым куском — мебель не мешала ему доходить до плинтуса.

Я посмотрел на топпер. На этой пружине только попав в Гену, я до рассвета изучал чужой потолок, как карту незнакомой местности. За этим столом считал копейки до пятницы и радовался, когда сходилось в ноль. На этой кухне до утра учился Гениной подписи — по паспорту, на газетных полях, пока рука не перестала врать. Сюда принёс первые деньги «Диагноста». И здесь же впервые услышал сквозь пол, как внизу скулит собака.

Пакет я взял под мышку, вышел на площадку.

Во дворе Раиса Егоровна спустилась следом. Я снял со связки оба ключа от тридцать седьмой и положил ей в ладонь. За один день связка похудела на два адреса. Остались сервис да дом.

— Спасибо вам, — сказала она и спрятала ключи в кошелёк, в отделение для мелочи, и защёлкнула его.

Барон спал на заднем сиденье, уронив морду на сумку с моими вещами. В голове у меня тихо и заплачено за эту тишину не мной.

В понедельник к девяти я подъехал к приёмному покою серпуховской больницы. Зоин «Ларгус» уже стоял у входа, задняя дверь открыта, на сиденье лежал сложенный плед. Сама Зоя ждала на крыльце с бумажным пакетом. Приехала она ещё с вечера — ночевала в сто третьей, на материнском диване.

— Выписку обещали к десяти, — сказала она вместо здравствуйте. — Врач на обходе. Посидим.

Сели на лавку у крыльца, тёплую от утреннего солнца. Пакет Зоя держала на коленях, как держат документы перед кабинетом.

— Комнату я проветрила, — сказала она. — Кровать у окна, как обещала. Поликлиника через дорогу, терапевт с восьми. К сентябрю оформлю ей карту.

— Она вам это уже разрешила?

— Она пока не в курсе. — Зоя поправила очки на шнурке. — С мамой так: сначала делаешь, потом обсуждаешь. В обратном порядке не работает, я сорок лет проверяю.

Пока мы сидели, к приёмному подкатила скорая с выключенной мигалкой. Из неё спиной вперёд вышел Костя — фельдшер, которому мы зимой перекидывали шаровую. Увидел меня, кивнул. Потом увидел пакет на коленях у Зои и понял всё сам.

— Выписывают? — Он покосился на двери приёмного, как будто выписку можно спугнуть.

— Выписывают. В Коломну уезжает, к дочери.

— Понятно. — Он помялся с пустыми носилками. — Вы ей скажите… А, ладно. Я сам.

И сказал сам, позже, у поста. Подошёл и что-то проговорил ей, наклонившись. Тамара Ильинична выслушала и поправила ему воротник форменной куртки. Двойку за деревянную руку она ему так и не пересдала — это было понятно по тому, как он стоял.

Барон остался в моей машине. Машину я поставил за углом корпуса, мордой к стене, окна приоткрыл на два пальца. Ко второму прощанию я решил его не подводить. Одного окна с газоном хватило. И ему, и мне.

Тамара Ильинична вышла в четверть одиннадцатого. Не в казённом. В синем платье в мелкий цветок, при пучке — шпильки и зеркальце Зоя привезла с вечера, в том самом свёртке, который в пятницу придавила полотенцами. Каталку она отменила ещё наверху. Санитар выкатил кресло к лифту, она на него посмотрела, и кресло уехало пустым. Из больницы так не выходят. Так выходят с работы, сдав смену.

Выписной эпикриз она несла сама и Зое не отдала.

— Там мои диагнозы, — сказала она. — Медик свои бумаги из рук не выпускает.

У поста она задержалась. Медсестра Танечка — в пятницу она пускала меня в палату мимо часов приёма — вышла из-за стойки сама.

— Танюша, запомни. У Клавдии Семёновны из седьмой вены никакие, капельницу ставь в кисть и не слушай её. И Петровичу из третьей скажи: с лестницей пусть не геройствует, наступать через ступеньку ему рано.

— Запомнила, Тамара Ильинична.

Танечка записывала в настоящий блокнот — так записывают за старшей, которой завтра здесь уже не будет, а спросить потом будет не с кого.

На крыльце Тамара Ильинична посмотрела на угол корпуса. Потом на меня.

— Барон там?

— Там. Спит.

— Правильно, — сказала она. — Мы попрощались. Одну работу два раза не делают.

До Ворошилова я ехал за «Ларгусом», не обгоняя, хотя Зоя вела медленнее, чем я привык. Люки она объезжала все до одного, и я понимал, что рёбра на заднем сиденье она чувствует лучше, чем свои.

Во дворе нас ждали. Оставалась последняя коробка — герань, восемь горшков. Виталик вынес её в два приёма и заодно ещё раз проверил, как стоит шкаф. Валерьич, свежий после Пущино, подкатил к «Ларгусу» и принял на колени последний горшок, пока Зоя перестилала багажник. Держал он его, как держат на проходной чужой пропуск — недолго и двумя руками.