Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 38

— Кто это?

— Не знаю. — Платок он сложил вчетверо, не торопясь. — Второе «не знаю» за неделю, Геннадий. Я вам говорил: это не мой жанр. Когда я начинаю повторяться, барометр падает.

— Анне Игоревне что передать?

— Ничего. Она свои выводы сделала раньше вас: материал перевезла, сроки оставила. Работайте, только без телефона.

— И что мне делать?

— Стратегия в одно предложение: всё важное — лично, телефону — погоду и расписание. — Он надел очки. — Да, Елена Викторовна попросила перенести встречу на начало недели.

Считать слышавших я начал ещё на его лестнице и бросил на втором пролёте. Считалка выходила поганая — в неё попадали места, где я живу и работаю.

До машины было метров тридцать. За десять шагов городской фон обрезало, как дверью серверной. Барон сидел над миской. Воду он отстоял.

— Едем домой, — сказал я ему. — Точнее, едем. С «домой» разберёмся к вечеру.

В Серпухов мы въехали в третьем часу. По дороге я заскочил на Ворошилова — полить ящики на балконе сто третьей. Снял с плети три первых огурца, с мизинец, и увёз с собой. Барона я оставил на больничной парковке под липой и пошёл в отделение.

В коридоре мне кивнула вчерашняя Наталья Михайловна. Бейдж сегодня висел ровно.

Тамара Ильинична лежала в своей палате.

На ней была казённая рубашка в мелкий синий ромбик, на два размера больше, рукава подвёрнуты в четыре оборота. Вместо пучка — косынка, узлом надо лбом. Шпильки остались дома. Из её собственного при ней были часики на цепочке да стакан с васильками на тумбочке, накрытый блюдцем. Пластырь на сгибе руки был свежий — капельницу на сегодня она уже отстояла.

— Геночка. — Она подвинулась, освобождая край кровати. — Садись. Разговор есть, а сил на подходы нет. Так что без подходов.

— Я огурцы принёс. Ваши. Первые пошли.

— Вот и погляжу на них. — Она взяла пакет, заглянула внутрь, свернула и положила рядом с подушкой. — Как Бароныч ночь перенёс?

— Спал у кровати. В шесть поднял весь дом. По первой смене.

— Порядок помнит. — Она разгладила косынку. — Ну слушай. Я к Зое поеду, Геночка. Насовсем.

Я приготовился спорить ещё в коридоре. Заготовки были — сиделка, соцработник, я через день, Виталик рядом. Спорить я не стал, когда присмотрелся. Вчерашней черноты над ней не было. Стояло сапфировое, глубокое, с морской солью под языком, а по краю — ровное зелёное. Цвет принятого решения.

— А квартира? — только и спросил я.

— Постоит квартира. Зоя потом решит, ей виднее. — Она сложила руки поверх одеяла. — Ты дальше слушай.

— Слушаю.

— Я всю ночь считала, тут не спится, лежи да считай. И посчитала по-своему, по-медицински. Сутки, Геночка. Сутки я лежала на полу в доме, где меня каждая собака знает. Вытащил меня не дом. Вытащил ты, случаем. А случай — не система, на него второй раз не загадывают.

— Зоя знает?

— Зоя с утра знает. Думаешь, удивилась? Она этого восемь лет ждала. — Тамара Ильинична посмотрела в окно. — Теперь про Барона.

Я сел ровнее.

— Зоя его не возьмёт, и не смей думать про неё плохо. У неё трехкомнатная на пятерых и сменная работа. Младший от шерсти чихает. Везти туда такого пса — мучить пса.

— Найдём выход. Есть же…

— Не перебивай. Я не договорила.

Она разгладила одеяло по складке. Взяла стакан и отпила. Поставила на блюдце. Я смотрел на её руки. Ладони у меня взмокли, и я прижал их к коленям.

— Возьми его себе, Геночка. Совсем возьми. Только ты — и никому потом не отдавай, ни в какие добрые руки. Он у меня от Николая остался. Теперь пусть от меня остаётся тебе.

Я кивнул. Говорить сразу не взялся — не был уверен в голосе.

Дальше она командовала, как диктуют в аптеку список, составленный за бессонную ночь, — по пунктам, ничего не пропуская. Поводок Николая — в прихожей на крюке, брезентовый, с латунным карабином, капроновых он не признавал. Миска пусть едет его старая, из чужой он ест неохотно. И карточку взять с серванта, где Николай с Бароном-щенком на Оке.

— Она подписана, — сказала она. — Николай всё подписывал. Говорил: память дырявая, а химический карандаш — нет.

— А герань?

— Герань Зоя увезёт. Огурцы доедайте с Виталиком, чего им пропадать. — Она посчитала что-то по пальцам, по одному ей известному списку. — Всё вроде. Богатая была жизнь, а поручений на пару минут.

— Всё заберу.

— И приведи его сейчас. Под окно, вон газон. Внутрь с собаками нельзя, я узнавала.

Окно её палаты выходило на газон в одуванчиках. Когда я подвёл Барона по кромке, она уже стояла у подоконника, держась за него обеими руками. Рама была распахнута настежь.

Барон нашёл её сразу. Хвост пошёл кругами, он потянул поводок и встал бы лапами на отлив — я удержал. Она наклонилась, насколько пустили рёбра, и говорила ему тихое, из чего до меня долетало только «глупый» и «вот же я».

Потом Барон сел. Посмотрел на неё. Оглянулся на меня — и снова на неё. Он ждал команды, после которой всё встанет на свои места, — у собак есть такая команда на всё. Ни у неё, ни у меня этой команды не было.

— Служи, Барон, — сказала она. — Иди.

От окна она отступила первой.

Барон остался сидеть и смотрел на пустой проём. Потом встал и пошёл к парковке сам, не оглядываясь, и мне осталось идти следом. В машину он забрался тяжело, по-стариковски, хотя стариком не был.

На заднем сиденье он улёгся не сразу. Сидел и смотрел в окно на серый корпус, на дверь, из которой выходили люди — всё не те. Я завёл мотор. В зеркале Барон один раз широко, со скулящей нотой, зевнул. Собаки так делают, когда не знают, куда девать то, что с ними происходит.

У подъезда на Ворошилова стоял серый «Ларгус» с коломенскими номерами, обе задние двери распахнуты.

Зою я представлял неправильно. По вчерашнему голосу я собрал её из двух деталей — усталости и командирского «это не обсуждается» — и представлял себе крупную женщину, из тех, что останавливают маршрутку между остановками одним взмахом руки. Из подъезда вышла маленькая, сухая, в очках на шнурке. Материна порода была в ней вся, до подбородка.

— Вы Геннадий. — Она вытерла ладонь о джинсы и подала. — По телефону вы старше казались.

— А вы громче.

— Громкость у меня от усталости. Не обращайте внимания. — Она мотнула головой на подъезд. — Идёмте. Там работы на четыре руки.

Сто третью было не узнать. Середину комнаты занимали коробки, на кухне штабелем стояли банки с антресолей — трёхлитровые, под огурцы, десятка четыре, ни разу не пригодившиеся. Зоя заворачивала чашки в газету, по одной.

— Сервиз берём весь, — сказала она через плечо. — Он ещё бабушкин. Мама без него не поедет, я знаю, что говорю.

В коробку с посудой она сунула газетный свёрток и придавила его полотенцами.

— Шпильки её, — сказала она, поймав мой взгляд. — И зеркальце. Она без пучка себя одетой не считает, а там попросить постесняется.

Половину кухни она оставляла. Плиту не трогать, холодильник не трогать.

— Кастрюли эти она сто лет не… — Зоя осеклась и положила половник в коробку. — Берём.

Виталика я набрал сам. Через четыре минуты он стоял в дверях в тельняшке, оглядел фронт работ и взялся за тяжёлое. Шкаф мы подняли с ним вдвоём и поставили к стене. С первой попытки.

— К ней съездить-то можно? — спросил он, отряхивая ладони.

— Можно. Пятая палата.

— Заеду. Она мне палец зашивала в позапрошлом году — со стройки пришёл, в травме очередь. Взяла и зашила, дома. Руки — во. — Он показал большой палец со светлым швом поперёк подушечки.

К третьей ходке на лестнице появился Юра из сто седьмой, что над Тамарой Ильиничной. В январе я прикуривал его «Ниву» в минус двадцать семь, с тех пор мы здоровались. Сегодня он не поздоровался. Брал коробки и глядел вниз — так сдают в кассу найденный чужой кошелёк. Ходок он сделал больше всех.

К четырём сестрин «Матиз» привёз из Пущино Валерьича. Коляска встала у лавочки, на вытертое место. Про шкаф и про сутки ему уже рассказали, это было понятно по тому, что он ни о чём не спросил. Смотрел, как мы грузим. Потом подозвал меня.