Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 37

— Он вообще ест человеческое? — спросила Лера.

— Он ест всё, что не приколочено. Гречка с курицей осталась?

— Осталась. — Она достала салатницу, посмотрела на неё, на Барона, снова на салатницу. — Гостевой сервиз. Будем считать, у нас гость.

Гречку с курицей Барон смёл в четыре приёма и вылизал салатницу до того же сухого блеска, что и свою миску дома. Я отвернулся к чайнику.

Потом он пошёл принимать дом. На диван запрыгнул без разведки и лёг ровно по центру.

— Отметь, — сказала Лера. — Зашёл сразу с центра, без запасных позиций. Тебе на переговорах есть чему поучиться.

— Он не в курсе, что так нельзя.

— Поэтому у него и получается.

С дивана его никто не гнал, но камин он оценил выше — сполз сам, улёгся на ковре мордой к решётке и вздохнул так, будто выплатил за этот камин ипотеку и теперь просто живёт.

— Смотри-ка. Место он себе уже выбрал.

— Не мешай, — сказала Лера. — Он размещается.

Про Тамару Ильиничну я рассказал, пока мы мыли посуду, — она мыла, я вытирал и ставил на полку, куда она показывала подбородком. Про шкаф и защёлку, про сутки, про батарею, в которую стучали, про Зою. Один раз Лера выключила воду, чтобы не переспрашивать, — на сутках.

— А дочь где была?

— В Коломне. Звонит по воскресеньям.

— По воскресеньям, — повторила она и снова открыла воду.

Больше про Зою она не спрашивала. Про то, почему я вообще свернул от почтовых ящиков к чужой двери, я сказал коротко: услышал, как воет пёс. Это была правда. Не вся.

Чай она налила мне не спрашивая и подвинула сахар — я его не прошу, но она подвигает всегда, на всякий случай. Потом допила свой, посмотрела на ковёр у камина, где Барон делал вид, что спит, и сказала другим голосом — каким подают не вердикты, а заявки:

— Пусть спит в спальне, на полу с твоей стороны. Я всегда хотела большую собаку, с детства просила, а мама говорила — от них шерсть и обязательства. И купила рыбок.

— И как рыбки?

— Сдохли через месяц. Гулять с ними было неинтересно. — Она прищурилась. — Я с третьего класса о собаке мечтала.

Барон открыл один глаз, снялся с ковра и ушёл в спальню первым — проверять, где там пол с моей стороны.

Свет мы погасили в первом часу. Барон повозился у кровати, устраиваясь, стукнул хвостом по полу и затих.

— Завтра купим ему корм, — сказала Лера уже из темноты.

Слово «завтра» я оставил без поправок. Рядом с Бароном дом молчал для меня по-настоящему — ни фона посёлка, ни чужих искр за стенами. Тишина стояла такая, какой не бывает даже в Дубках. В этой тишине хорошо думалось, и думал я о двух вещах.

Первая — Ворошилова. Квартиру можно отдавать хозяевам хоть с июля. Я говорил себе, что держу её под дела, а держал из-за двора. Только двор держал не я. Двор держали Тамара Ильинична с Бароном да Виталик со своим «выйду по звонку». Двоих из этих троих там скоро не будет.

Вторая — телефон. Я прикинул трезво, без ночных страхов. Законная прослушка — это судебная санкция и возбуждённое дело по статье подходящей категории. Ни под одну графу я не подходил, я проверил себя по каждой, как проверяют на ночь замки. Выходило — вряд ли. Сомнение от этой арифметики меньше не стало. С Ройтманом надо говорить, и не по телефону. Завтра.

Без десяти шесть Барон поднял дом.

Сделал он это без единого звука. Подошёл с моей стороны кровати, положил морду на край. Дышал. Будильник можно выключить, тридцать килограммов ожидания у подушки — нет. Я открыл один глаз. Casio показывали 5:52.

— Это к кому? — спросила Лера из-под одеяла.

— К поликлинике. Тамара Ильинична сорок лет вставала к первой смене. У него в голове приём с семи.

— Передай, что здесь частная практика. С девяти.

Барон вильнул хвостом и пошёл к двери. Переговоры он считал закрытыми.

Посёлок в шесть утра жил жизнью, о которой я ничего не знал. На газонах шипели поливалки. У седьмого дома садовник в наушниках ровнял и без того ровный куст. Навстречу нам вышла женщина с корги. Корги был одет — жилетка с капюшоном.

— Ой, а ваш совсем раздетый, — сказала женщина.

— Он из Серпухова.

— А-а-а-а. — Она подтянула капюшон своему.

Барон и корги обнюхались, коротко и деловито — так здороваются двое командированных, столкнувшись у гостиничного лифта в чужом городе. Разошлись без сожалений.

У шлагбаума Барон сунул нос в окошко будки и вышел оттуда с половиной печенья. Пропускной режим работал в одну сторону.

Дальше мы шли одни, и посёлок молчал для меня по-настоящему. Ни фона за заборами, ни искр от будки охраны. Я шёл, как ходят в наушниках, забыв включить музыку, и поймал себя на том, что улыбаюсь без причины. Причина трусила рядом на поводке.

Мы дошли до конца улицы, где посёлок кончался сеткой и полем. За сеткой лежал туман, по колено. Барон сунул нос под сетку, вдохнул поле целиком и посмотрел на меня с уважением — такого он от этого места не ожидал.

На обратном пути нас обогнал сосед на электросамокате, с далматином на поводке. Далматин бежал в кроссовках. Барон проводил его и обернулся ко мне.

— Не спрашивай, — сказал я. — Сам не понимаю.

За завтраком Барон лёг под стол и устроил морду на моём тапке.

— Со стола не кормим, — сказала Лера. — Это позиция.

Через пять минут позиция выдала ему кусок сыра. Я сделал вид, что смотрю в окно.

— Корм привезут к обеду, — сказала Лера, листая телефон. — Мешок, двенадцать килограммов. Меньше брать бессмысленно, собака крупная.

— В десять у меня звонок с Ташкентом, — сказала Лера. — Ты вечером как?

— Буду. С новостями.

— С какими?

— Вечером и узнаешь. Я их пока сам не все знаю.

Это было честно процентов на семьдесят.

Уже в дверях, с ключами в руке, я обернулся. Лера чесала Барона за ухом и говорила ему что-то вполголоса, как инструктируют нового сотрудника, пока начальство не слышит. Слов я не разобрал. Барон слушал.

В десятом часу мы с Бароном въехали в Москву. Ройтман ответил мне ещё ночью, в четверть второго: «В одиннадцать. Телефон можете оставить в машине, раз у нас такое настроение».

Машину я поставил во дворе на Тверской, в тень, окна приоткрыл на два пальца, миску с водой устроил в ногах у заднего сиденья. Барон положил морду на подлокотник и остался караулить воду.

Ройтман слушал меня семь минут, не перебивая, — так слушает врач пациента, который явился со своим диагнозом из интернета: терпеливо и с твёрдым намерением диагноз отобрать. Я выложил всё. Мой звонок ему про материал Анны Игоревны. Двое в костюмах у главреда и вопрос про готовность. Про готовность знали трое.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Тогда начнём с арифметики. Законная прослушка — это судебная санкция по возбуждённому делу, а дело должно тянуть на категорию. Где здесь вы?

— Нигде.

— Нигде, — согласился он. — Незаконная бывает, спорить не стану. Но не про вас.

— Почему?

— Потому что дорого.

Он снял очки и положил их на стол дужками вниз.

— Техника, Геннадий, требует санкции, бюджета, отчёта и начальника, который за всё это распишется. Человек не требует ничего. Он рассказывает сам, добровольно, и бумаг после себя не оставляет. Там, где есть решение за ноль рублей, смету не подаёт никто.

За окном гудела Тверская. Я послушал её с полминуты.

— Мне от вашей арифметики должно было полегчать?

— Нет. Полегчало бы от прослушки: техника — это чужие и далеко. А человек — это близко. Человек сидит там, куда его пускают без пропуска.

Ночью я перебирал санкции и категории статей и был доволен своей трезвой арифметикой. Графы «человек» в ней не было. В прошлой жизни аналитика с такой моделью я уволил бы до обеда.

— Кроме вас и редактора, я не говорил никому.

— Вы считаете тех, кому говорили. — Он подышал на стёкла и протёр их платком. — Посчитайте тех, кто мог слышать. Где вы говорили и при ком. Список перестанет быть коротким. И меня из него не вычёркивайте — я в таких списках состою по должности.