Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 36

— Зарядку к телефону возьми, — сказала она. — И Бароныча покорми. Крупа у него в ведре под раковиной, я с вечера… — Она запнулась.

С вечера у него было позавчера. Мы оба промолчали.

Скорая приехала минут через двадцать. Фельдшеру было лет тридцать, звали его Костей — и выяснилось это не из бейджа.

— Костик? — Тамара Ильинична подтянула ворот халата. — Ты же у меня уколы ставить учился.

— У вас, Тамара Ильинична, у вас. — Он уже разматывал тонометр. — Вы мне на практике двойку поставили. Сказали, рука деревянная.

— А сейчас?

— Сейчас поглядим, у кого деревянная.

Манжету он накачал одной рукой, вопросы задавал короткие, между делом. На меня глянул раз и задержался.

— «Диагност»? Вы мне зимой шаровую по гарантии перекинули, когда через месяц застучала. Я запомнил. — И снова к ней: — Девяносто на шестьдесят, коллега.

Она махнула свободной рукой — рабочее, мол, у неё всегда такое. Костя посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который сорок лет командовал чужим лечением, а теперь пробует командовать своим.

— Тамара Ильинична. Упали вы вчера, пили последний раз позавчера. Рёбра на вдохе болят, давление я вам назвал. Отлежаться — это когда упал и встал. А когда сутки на полу — это рентген, капельница, анализы и люди, которые умеют их читать. Собираемся. Едем.

Носилки на площадке разворачивали вчетвером, с руганью на узкие перила. Барон кричал нам вслед через запертую дверь до самого первого этажа — я оставил ему полную миску и слово, что вернусь.

В приёмный покой её завезли в начале девятого. Очередь была короткая — мужчина с рукой на перевязи из полотенца и парень в футбольных гетрах. Вентилятор на тумбочке мотал головой, но до нас не доставал. Я сидел, держал на коленях её сумочку с замком-поцелуйчиком, и на каждый мой вздох в сумочке тихо брякало.

На рентген её увезли в кресле-каталке. Кресло скрипело на левом повороте, и я поймал себя на том, что прикидываю подшипник. «Рентген» мой здесь никому не сдался — он видит ходовую, а не рёбра.

Ожидание в приёмном устроено честно. Никто здесь ничего не обещает, и двери открываются не тогда, когда ждёшь. За сорок минут можно выучить наизусть плакат про инсульт на стене напротив. Я выучил. Толян звонил дважды по ангару, и дважды я отвечал ему шёпотом, как из кино.

Врач приёмного вышла ко мне сама. Невысокая, в очках, бейдж «Наталья Михайловна» висел вверх ногами — цепляла, видно, не глядя, между двумя делами.

— Вы сын?

— Сосед.

Она кивнула мне так, как кивают родственникам, которые довезли вовремя и на этом свою часть работы сделали.

— Перелома нет. Трещина восьмого ребра и ушибы. Хуже другое. Сутки без воды в её возрасте — кровь густеет, почки работают на износ. Цифры я ей показала, она их прочла быстрее, чем я рот открыла. Полежит у нас, капельницу поставили, дальше посмотрим.

— Надолго она у вас?

— До понедельника точно. — Она сощурилась. — А я вас знаю. Вы таксуете? Меня зимой с ночной везли, я уснула, а вы у подъезда ждали, счётчик выключив.

— Бывает, — сказал я. — Какая палата?

— Пятая. Только недолго.

Она лежала под капельницей, маленькая на казённой подушке, и свободной рукой разглаживала одеяло — по одной и той же складке, раз за разом. Рука с иглой лежала поверх одеяла ладонью вверх, и на сгибе уже темнел пластырь.

— Врач говорит, до понедельника, — доложил я.

Она кивнула, будто услышала прогноз погоды на чужой город.

— Геночка. Ты утюг проверь. Я вроде выключала, а вроде и нет, у меня теперь не голова, а решето.

— Проверю.

— И огурцы. Они на балконе в ящиках, им через день воду, а по жаре и каждый день. День пропустишь — пиши пропало.

— Полью.

— Герань только не заливай. Она не любит. По чуть-чуть, с краю.

Список выходил длинный, до понедельника и дальше. Домой в этом списке она не возвращалась ни разу. Чёрный провал висел над подушкой там же, где висел над кухонным табуретом, и на слове «до понедельника» стал глубже. Про рёбра я, выходит, гадал зря. И про голову тоже.

— И вот ещё что. — Она поймала мою ладонь. Пальцы у неё были лёгкие и прохладные. — Ты Бароныча сегодня одного не оставляй. Не насовсем, что ты, я всё понимаю, у тебя девушка твоя. Одну только ночь. Он ночью один не умеет, его мой покойный всю жизнь под бок пускал, а я ругалась, что балует. Вот и доругалась.

— Не оставлю. Сегодня он ночует у меня.

Она отпустила ладонь не сразу.

В коридоре я отошёл к окну, за которым стемнело до синего, и набрал номер, который она запретила набирать. Ещё в палате запретила, отдельно: не надо Зою дёргать, у неё своих забот полон дом. Номер этот жил еще у Гены в телефоне года три — «на всякий случай», сказала тогда она сама. Случай наступил.

— Да? — Голос был молодой и усталый, на фоне кухонных звуков.

— Зоя, здравствуйте. Я Геннадий, сосед вашей мамы с Ворошилова. Вы не пугайтесь, она жива и в сознании.

— Что с мамой.

Вопросительного знака там не было. Я рассказал — про шкаф, про сутки на полу, про трещину и про капельницу. Она не перебивала. Слышно было, как выключилась вода и щёлкнула дверь.

— Так. Завтра с утра я в Серпухове. Заберу её к себе, в Коломну — у меня первый этаж и поликлиника через дорогу. Это не обсуждается. Ни с вами, ни с ней.

— Она просила вас не дёргать.

— Она сорок лет всех просит её не дёргать. — Голос сел и тут же собрался. — Я же в воскресенье звонила. Всё хорошо, огурцы взошли. Огурцы у неё взошли… Продиктуйте отделение. И спасибо вам скажу завтра, глазами. По телефону такое не говорят.

В палате я сел на краешек стула.

— Я позвонил Зое. Завтра она приедет и заберёт вас к себе, в Коломну.

— Да что ж ты… — Она прикрыла глаза. — Зачем, Геночка. У неё же работа. Я же просила.

— Просили. Я сделал наоборот. И говорю вам это в лицо, чтобы вы знали, на кого сердиться.

Она поджала губы и отвернулась к штативу капельницы. А поверх серого, сквозь черноту, протянулась салатовая полоса, тонкая, в палец шириной. Сердилась она ещё минуты две. Полоса за это время никуда не делась.

На Ворошилова я приехл уже в темноте. Утюг был выключен и холоден. Огурцы я полил из ковшика, герань — с краю. Защёлку прикрутил на место — шурупы встали в разбитые дырки вполсилы, но встали. Барон ждал меня в прихожей сидя, с поводком в зубах. Всё, что можно решить за человека, он уже решил.

К шлагбауму мы подъехали в одиннадцатом часу, по мокрому асфальту — гроза, обещанная радио, прошла здесь, не доехав до Серпухова. Охранник Тимур, с которым мы в феврале вдвоём выталкивали из сугроба заглохшую «газель» доставки, посветил фонариком на заднее сиденье.

— Геннадий Дмитриевич. А этот товарищ по какому пропуску?

— По устному. Гость.

— В программе нет графы «гость с хвостом». — Тимур поскрёб подбородок. — Впишу как оборудование.

— Пиши «груз, тридцать килограммов». Не соврёшь.

Барон в знак согласия дохнул ему на фонарик.

Дальше был светлый ковёр. Лапы после дождя я вытирал в прихожей своей же футболкой из спортивной сумки, стоя на коленях, и Барон принимал процедуру благосклонно, как в хорошей парикмахерской. До гостиной он всё равно донёс на подушечках ровно столько, чтобы отметить маршрут.

Лера спустилась со второго этажа и оценила композицию — я на коленях и тридцать килограммов счастья.

— Вижу новый актив. Незапланированный.

— Временный. На одну ночь.

— На одну ночь? — Она обошла Барона по дуге делового осмотра. — К нам в офис однажды принесли котёнка на выходные. Он теперь в штатном расписании.

Барон подошёл к ней, сел и подал лапу. Этому его при мне не учил никто и никогда.

— Так, — сказала Лера. — Подкуп должностного лица при исполнении.

— Он со всеми так, — соврал я.

Лапу она, между прочим, пожала.

Кормили гостя тем, что было. Корм в этот дом никто никогда не покупал.