Таксист из Forbes 8 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 41

— Геннадий Дмитриевич. Садитесь. — Она поправила сумку. — Я отниму минут двадцать.

— Я не тороплюсь.

— Торопитесь. У вас сервис, и вы час ехали. Вот и не будем тянуть.

Она повернулась ко мне и смотрела прямо.

— Я сказала Герману Аркадьевичу, что обязана вам. Он передал?

— Передал.

— Слово я подбирала долго и выбрала это, потому что оно точное. Обязанность — это не цветы и не спасибо. Это когда посторонний человек знает о твоей жизни больше, чем родная мать, и от того, как он этим знанием распорядится, зависит уже не твоя жизнь, а чужая. Мне нужно было посмотреть вам в глаза, прежде чем решать дальше.

— Посмотрели?

— Смотрю. — Она сдвинула сумку с колен на лавку. — Вы не обиделись. Это уже кое-что.

— Как Светлана?

— Хорошо. Очень обрадовалась моему приезду.

— Хорошо. Но больше не ездите. До пятницы — точно, а лучше и после. Захотите что-то передать — передайте курьером. Это просьба. Настойчивая.

Она посмотрела на меня дольше, чем требовал ответ. Потом кивнула.

— Понимаю. В пятницу я даю ответ по мировому. Я склоняюсь подписать.

— Что Ройтман?

— Герман Аркадьевич считает дни до моего «да». В цифрах он прав. Суд с таким ответчиком — это три года, если повезёт, и пять, если нет. Апелляции, оценки, экспертизы, аресты. Деньги я не считала, деньги как раз считаются. Я посчитала годы. Старший только поступил. Если я выберу войну, его выпускной придётся на очередное заседание.

— А тридцать пять процентов?

— Останутся тридцатью пятью на бумаге и половиной по факту. Мещеряков предлагает меньше, чем положено, и быстрее, чем возможно. Честное предложение жулика. Я такие научилась отличать.

— Пятница — чей срок, ваш или его?

— Его. Мещеряков назвал это «последним днём хорошей цены». Юристы умеют говорить как продавцы окон.

— Дети знают, что вы решаете?

— Уверена что да. Сын в мае перестал спрашивать, когда приедет папа, и начал спрашивать, что я решила. Это взрослый вопрос. Я бы хотела, чтобы он подольше не умел его задавать.

Чёрная нитка под серебром дёрнулась, пока она говорила про сына. И легла обратно.

— Вы боитесь не мужа, — сказал я.

— Все чего-то боятся, Геннадий Дмитриевич. — Она встала, заканчивая разговор. — Спасибо, что приехали. В пятницу вам сообщит Герман Аркадьевич.

К дальнему выходу она ушла не оглядываясь, ровным шагом.

Причину нитки я достраивал уже у машины. Дети. Мировое закрывает раздел, но не закрывает отца — он останется в их жизни по закону, при любом исходе. Выходило, что боится она не проиграть, а того, что достанется детям после любой её победы. Достроил я это до половины. И половине не верил.

Барона я забрал в седьмом часу. Толян доложил, что обед прошёл штатно и что пёс принят коллективом без испытательного срока.

У шлагбаума Тимур вышел из будки сам.

— Я журнал поправил, — сказал он мне в окно. — Был записан «оборудование», стал «проживающий».

— Растёт.

— Растёт, — согласился Тимур и посмотрел на заднее сиденье с уважением.

Дома пахло ужином. Лера вышла из кухни с полотенцем через плечо.

— Как Тамара Ильинична? — спросила она раньше, чем я разулся.

— Выписали. Уехала. В своём платье, при пучке. От каталки отказалась, эпикриз из рук не выпустила.

— Шпильки кто привёз?

— Зоя. Ещё с вечера.

— Значит, с дочерью ей повезло. — Лера поправила полотенце на плече.

За ужином я рассказал про Зою. Про комнату, которую она держала восемь лет, про кровать у окна и терапевта с восьми утра.

— Кровать у окна, — повторила Лера и отложила вилку. — Восемь лет. Хорошо, что дождалась.

Мешок корма, двенадцать килограммов, стоял посреди кухни. Лера открыла нижний шкаф, посмотрела на встроенную технику и закрыла обратно.

— Дом проектировал человек без собаки. Мешок поживёт в кладовке, я освободила полку. И я помыла миску. Она эмалированная, с отбитым краем, и не подходит ни к чему в этой кухне.

— Она и не должна.

— Я это поняла на второй минуте. Поэтому поставила её на самое видное место.

Миска Николая стояла у окна, между кофемашиной и весами для муки. Смотрелась она там, как токарный станок в шоуруме. Стояла прочно.

Мешок в кладовку нёс я. Барон шёл следом и проследил за дверью до щелчка — теперь он знал, где в этом доме лежит главное.

Новый корм он принял. Понюхал миску, посмотрел на меня, свернул проверку и стал есть. Из чужой посуды он ел бы неохотно, я помнил. Но миска была своя. В этом доме она знала его дольше всех.

В девять Барон поднялся с подстилки, обошёл гостиную и лёг у лестницы, мордой к спальне.

— Это что было? — спросила Лера.

— Отбой. «Вести» кончились, день сдан.

— Подъём в шесть, отбой в девять. — Она посмотрела на часы. — Он нас перестроит под себя за неделю.

— Это точно.

Телефон завибрировал в двенадцатом часу, когда наверху зашумела вода. Я как раз прикидывал, с чего завтра начинать разговор с Анной Игоревной. Она успела первой. Без приветствия, одной строкой:

«По Д. Отсрочка выходит завтра. Я своё слово сдержала. Вопрос прежний: запускаем?»

Я перечитал строку дважды и погасил экран. Ответ был из одного слова, и произносить его вслух я не стал.

Ответ Анне Игоревне я набрал в семь утра, с кухни, пока грелся чайник: «Разговор не телефонный. Кафе „Помпончик“ на Симферопольке, в десять. Найдёте?» Она ответила через минуту, одним словом: «Найду».

Гулять мы с Бароном сходили в шесть, коротко, по пустой улице до шлагбаума. Печенье в окошке будки он получил и в этот раз.

Лера спустилась в восемь, собранная, с телефоном у уха — договаривала с кем-то про сертификаты. Убрала телефон и посмотрела на Барона. Барон сидел в прихожей и смотрел на поводок.

— Он один вообще оставался? — спросила она.

— На смену. При Тамаре Ильиничне. Но там хрущёвка, за каждой стенкой свои.

— Здесь стенки толще. — Она почесала его за ухом. — Взрослый пёс, до вечера потерпит. Я приеду пораньше и выгуляю. И образцы наконец разберу, они с пятницы лежат.

Коробка из Намангана стояла у лестницы, где её в пятницу оставил курьер. Лера тронула её носком туфли, как трогают дело, до которого дошли руки, и уехала.

Уходил я вторым. Насыпал корм — к миске Барон не подошёл. Сел в прихожей и смотрел, как я обуваюсь, не мигая.

— Дом охраняй, — сказал я.

Голос вышел бодрый и фальшивый. Дверь я закрыл мягко. С той стороны не было ни звука. Ни лая, ни скулежа. Я постоял на крыльце, послушал эту тишину и пошёл к машине.

«Помпончик» стоял на трассе, не доезжая Серпухова, — красная стекляшка, шесть столов, очередь к раздаточному окну. Пончики здесь жарили в открытую, при тебе, и очередь не пересыхала даже в десять утра буднего дня. Жарила их Люба — имя ей кричали через окно дальнобойщики, по три раза на минуту, и на каждый крик она отвечала, не поднимая головы от масла. Я приехал за двадцать минут, взял шесть штук и два кофе, сел за дальний стол лицом к двери. Пудра таяла на горячем и схватывалась сладкой коркой. Настоящие. За такими не грех свернуть с трассы.

Анна Игоревна вошла ровно в десять. Зал оглядела от двери, коротко, и села напротив, спиной к окну. Из сумки достала папку, из папки — распечатку. Толстую, читаную, с загнутыми углами: файл столько не живёт. Положила перед собой и придержала ладонью — так придерживают заявление, которое написали давно, а отнести решились только сегодня.

Читалась она с порога, одной строкой. Оранжевое, ровное, с сухим жаром за скулами. Уверенность. Так не фонят люди, которые приехали просить.

— Кофе остывает, — сказал я. — И пончики здесь настоящие. Рекомендую.

— Верю. — К тарелке она не притронулась. — Геннадий Дмитриевич, сразу, чтобы без иллюзий. Я приехала не торговаться. Я приехала сообщить.

— А я собирался просить. Три дня, до пятницы.