Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 119

Русака взяли. Барон подлетел к кустам, осадил коня и уставился на меня.

– Быть того не может… Ты его увидел первым? Михаил, неужто ты⁈

– Михаил Алексеевич перевидел, ваше высокоблагородие, – степенно подтвердил подъехавший Ерофей. – И показал чисто. Отлично сработано, я восхищён!

Бутурлин тяжело выдохнул, весь побагровел, снял шапку и вытер лоб.

– Ну… С полем тебя, Михайло Алексеич! – поздравил он. – Вот и прошёл ты боевое охотничье крещение!

Отец не сказал ничего. Но виделось в нём что‑то весёлое. Будто он и рад был мне проспорить. Хотел, чтобы сын доказал, что способен опередить стариков.

А через минуту случилась беда. Над затравленным русаком, пока Ерофей вываживал коня, сцепились два кобеля, Клыковский и баронов Заграй. Свились в рычащий клубок, только клочья полетели. И прежде, чем кто‑то успел крикнуть, в этот клубок сунулся Прошка. Он ухватил кобелей за ошейники, рванул, раздался визг, потом его собственный вскрик, и свара распалась. Прошка остался сидеть на земле, держа правую руку в левой. Рукав его набухал тёмным.

– Псов разведите, молю! – крикнул он тонко. – Порвут же друг дружку!

Беспокоится о собаках больше, чем о себе. Эх, мальчишка! Сам ведь ранен!

Я оказался около него раньше, чем сообразил, что спешился. Даже не заметил, как преодолел это расстояние. Кисть и предплечье были рваные, в двух местах глубоко, кровь шла ходко, но не струёй. Я согнул ему пальцы один за другим. Все пять послушались.

Это хорошо. Значит, нервы и сухожилия не повреждены.

– Эка невидаль, псарёнка порвало, – пророкотал сверху Клыков. – Замотай тряпицей, малый, потом глянем. Зверя‑то схватите, что стоите!

– Погодить придётся, Василий Фомич, – сказал я, не оборачиваясь. – Митя! Флягу мою. И вина господского спроси.

Рану я промыл сперва водой, потом, под общее онемение, полил напитком из господской фляги. Лил щедро, разводя края, вычищая пёсью слюну и грязь. Господа глядели на это молча.

– Ты что творишь, сударь! – взревел наконец Клыков. – Рейнское вино! На псарёнка тратишь!

– Собачий зуб грязен, Василий Фомич. Вино рану чистит. Дешевле выйдет, чем без помощника остаться.

Митя всё это время стоял на коленях в грязи, держал Прошкину руку, как я велел, и не отвернулся ни разу. Прямо‑таки сбылась его мечта. Сколько раз мальчик расспрашивал меня про кости да про медицину в целом. И тут ему подвернулась возможность послужить мне в качестве помощника.

Прошка глядел то на свою руку, то на барчонка, и было ему, судя по лицу, стыдно до слёз. Но с раной я разобрался. Грозить парню теперь ничего не должно.

Однако охота на этом не закончилась.

Вскоре мы нагнали лису. И случилось это уже после полудня. И с этой лисой весь заклад стариков покатился к развязке. Рыжая мелькнула опушкой и тут же скрылась. Старики заспорили, с какого края её ждать.

– Верхом пойдёт, – гудел барон. – Ставь борзых на угол, к берёзам!

– Полем она пойдёт, к оврагу! Я её повадку знаю, она у меня третий год живёт! – спорил Клыков.

Я смотрел, как лиса уходила, и видел то, чего не заметили другие. Ход у неё был кособокий. Правую переднюю лапу она несла бережно, вполсилы, и на сыром месте у ручья вильнула, обошла его краем.

– Она низом выйдет, – сказал я. – Правой опушкой, где сухо.

Приятели обернулись ко мне разом.

– Молчи, лекарь, – отмахнулся Клыков. – Низом сроду не ходила!

– Барчук дело говорит, – негромко вставил Ерофей. – Походка у ней нынче порченая. Лапу сечёт.

Охотники меня не послушали. Каждый поставил свору по‑своему, барон к берёзам, Клыков к оврагу, и лиса, выждав, вытекла из острова низом, правой опушкой, где сухо. Затем прошла между обеими сворами, как между спящими, и скрылась. Теперь уже навсегда!

С минуту над полем стояла тишина. Потом Клыков снял шапку и хлопнул ею оземь.

– Да что ж ты за человек такой, лекарь Салтыков? – воскликнул он. – Откуда знал⁈

– Походка, Василий Фомич. Она хромая, а хромой от сырого места бежит. Я хромых всякий день вижу. Походка и человека выдаёт, и зверя, разницы тут нет.

– Заклад, стало быть, вничью, – мрачно подытожил барон Бутурлин. – Оба в дураках. Один лекарь в прибыли!

После того, как обе своры гоняли пустое место, Пётр Кузьмич изменился. И перемены эти мне совсем не понравились. Он сидел в седле грузно, побагровел весь, а на лбу его стояла испарина. И нетрудно было заметить, как кулаком он украдкой тёр грудину. Я подъехал вплотную.

– Пётр Кузьмич. Пойдёмте коней поглядим.

– Каких ещё коней…

– Тех, которые нас домой повезут.

За мызой, в затишке, я накапал ему из своей склянки, усадил на бревно и отобрал у него трубку. Минут десять мы просидели молча. Багряный цвет с лица сошёл, дыхание выровнялось.

– Дарье ни слова, – буркнул он, поднимаясь.

– Ни слова. А в стременах впредь не привставайте.

– Молчи уж… Михайло Алексеич.

Вскоре мы остановились на мызе – в небольшом охотничьем домике. Внутри было жарко натоплено, пахло дымом и жареной дичиной. Прошку я усадил к окну, к свету, и пока накрывали на стол, занялся его рукой всерьёз. И тут за спиною у меня заскрежетало. Клыков, засучив рукав, тащил из печи кочергу с раскалённым концом.

– Посторонись, лекарь. От пёсьего зуба лекарство одно – калёным прижечь. Не то водобоязнь приключится, я эту страсть видал, не приведи господь! – заявил Василий Фомич.

Прошка сделался белей полотна и попятился вместе с лавкой. Я заступил ему дорогу.

– Василий Фомич, остановитесь, – велел я. – Псы ваши разве бешеные?

– Типун тебе на язык! Здоровей нас с тобой!

– Здоровей. Они над зверем сцепились, добычу делили. Бешеный пёс не делит, он всё подряд рвёт – и своих, и чужих, без всякой причины. У ваших причина была, и оба нынче воду пьют. Так?

– Пьют, – нехотя признал Клыков. – Ну?

– Водобоязни от здорового пса не бывает. А кочергой вы парню руку спалите до жилы, и будет у вас выжлятник сухорукий. Кто вам тогда свору поведёт? – рассуждал я.

Клыков стоял с кочергой, и видно было, как он не может определиться. Верить мне или нет.

– Сделаем так, – заговорил я. – Обоих кобелей нынче же на цепь и глядеть десять дней. Взбесится хоть один, воду пить перестанет – тогда мой грех, тогда жгите что хотите, и меня первого. А не взбесится – парень при руке останется. Рану я промою и уберу, только наглухо зашивать не стану, укушенное наглухо не шьют, ране дышать надобно. Так меня один лекарь учил, а он на своём веку укусов повидал поболе нашего.

Про себя я думал другое. Про анаэробную флору в колотых карманах, про столбняк, про то, что от бешенства и в моём веке спасала лишь вакцина, до которой отсюда восемьдесят лет. Но кобели были свои, риск ничтожен, а вот кочерга искалечила бы парня вернее собаки.

– Перевидел прежде Петрухи… И русака, и лису прочёл… – Клыков с лязгом сунул кочергу обратно в печь. – Быть по‑твоему. Но псов на цепь сей же час! Ерофей!

Руку я вычистил, уложил корпию, повязал и подвесил на косынке. Прошка глядел на белую повязку как на генеральскую ленту.

– Барин… а рука‑то заживёт? Мне без руки никак, я же при своре.

– Заживёт. Дней десять псов не дразни, повязку не мочи, вот и вся твоя служба. Через две недели будешь своих кобелей за уши таскать.

Он расцвёл так, что веснушки проступили.

За стол сели в сумерках. Была у нас и дичина, и наливка, и вышел даже пирог с зайчатиной, который Клыков резал сам, никому не доверяя. Первую чарку подняли за государево воинство. У Клыкова старший сын шёл с полком где‑то там же, где Сергей Бутурлин, и на минуту оба старика помрачнели. Выпили молча, а потом уже отошли от этого разговора и принялись болтать на другие темы.

Меня же интересовала судьба моего второго брата. Я знаю, что он тоже в военное ремесло подался. Вышло так, что в семье Алексея Петровича Салтыкова было три совершенно разных сына.

Чиновник, военный и лекарь.

Но расспрашивать про второго брата я пока не стал. Ещё с первым не всё ясно – уж больно, видать, напряжённые отношения были у прежнего Михаила со своей семьёй.