Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 120

Вторую чарку Клыков наливал уже, диктуя весёлый тост. Я вместе со стариками не пил, поскольку спиртное всегда привык избегать, но и портить им праздник своими лекарскими нравоучениями не стал.

– А вторую, господа, пью за лекаря! – прогремел Клыков. – Утром, грешен, думал, лекаришка столичный, комнатный. А в поле человеку цена видна. Зверя перевидел, лису прочёл, Прошку от кочерги моей дурацкой отбил. Василий Клыков ошибки признавать умеет!

Пили и за пороховницу с щенком, оставшиеся при хозяевах, и тут Клыков расщедрился окончательно. Он вынес из сеней за пазухой толстого, сонного кутёнка и сунул его Мите.

– Держи, кавалер. За то, что при крови не сомлел и товарища в беде не бросил. Из тебя охотник выйдет, попомни моё слово.

Митя обмер и держал щенка как нечто совершенно драгоценное. Николенька немедленно объявил, что жить кутёнок будет в детской, и они с братом тут же, за столом, переругались о кличке.

Старики тем временем делили меня так, как давеча кобели русака.

– Моя наука! – гудел Бутурлин. – Я ему сказывал, стой пнём. Он и стоял!

– Твоя? А про то, что молчать надобно, кто ему толковал? – хмыкнул Клыков. – Твоя наука у тебя самого вон какая, лису к оврагу ждал!

– А ты к берёзам!

– Наука тут ни при чём, – негромко сказал отец, глядя в свою чарку. – Глаз у него. Свой.

Старики разом смолкли.

Лука Осипович весь вечер сидел тихо, но и его внимание стариков не миновало. Клыков, разомлев, ткнул в него пальцем.

– А скажи‑ка, мусью. Я весь день гляжу, посадка у тебя строевая. Кавалерийская посадка, меня не обманешь. Где выучка?

– В юности, сударь, – ровно ответил Готье и более не прибавил ничего.

Клыков открыл было рот, поймал взгляд барона и рот закрыл. А я в который раз подумал, что про юность нашего учителя я знаю ровно столько же, сколько про ссору Михайлы с братом. То есть ничего.

Засиделись. Спохватились, когда за окнами стояла уже сплошная чернота, и от низин к мызе тянуло сырым холодом.

– Оставались бы, – сказал Клыков, выглянув на крыльцо. – Ишь, затягивает с лугов. Или хоть Ерофея вам дам, он тут каждую кочку знает, проводит вас.

И вот тут старики оскорбились. Хором.

– Пять вёрст! – загремел барон. – Я тут, Василий Фомич, зайцев гонял, когда твоей мызы в помине не было!

– Дорогу я днём приметил, – поддержал отец. – Выйдем на большак, а там хоть с закрытыми глазами.

– Зачем на большак? – тут же воскликнул Бутурлин. – Напрямки через лог, версту срежем. Просека там!

– Через лог по такой сыри? Нет, Пётр Кузьмич, пойдём большаком, – продолжил спорить отец.

– Просекой! – не унимался Бутурлин.

Они сцепились снова, уже между собой, и спор решился так, как решаются все споры двух уверенных людей. Каждый остался при своём, а поехали в итоге так, как настоял Бутурлин. Отец, видать, решил сдаться ему, чтобы спор не вышел вечным. Я сунулся было со своим словом, что дети сонные и что провожатый лишним не будет, но оба меня проигнорировали.

– Молод ещё стариков учить! – буркнул Бутурлин. – Садись в седло, Михайло Алексеич.

Выехали весело, с фонарём, гуськом за бароновой лошадью. Дети дремали в коляске, Готье правил, я ехал верхом при задке.

Весёлости хватило на полчаса.

Туман поднялся из низин как вода в наводнение, только беззвучно. Сначала пропала роща. Потом большак, которого всё не было и не было. Фонарь высвечивал три шага бурой колеи, и колея эта на глазах делалась уже и незнакомее.

– Развилка, – сказал вдруг барон и остановил лошадь. – Тут отродясь развилки не было.

– Была, – сказал отец. – Левее держи.

– Правее!

Подержали левее. Колея нырнула в лог, захлюпала и упёрлась в старую порубку, где пней было больше, чем дороги. Молча развернулись, вернулись назад, и на прежнем месте развилок оказалось уже две. Огня не было видно ни в какой стороне. Крикнули раз, крикнули другой. Туман съедал крик в трёх шагах.

– По звёздам бы маршрут взять, – пробормотал Бутурлин, задирая голову.

– Какие тебе звёзды, Пётр Кузьмич. Тут туман вокруг, как молоко! – ответил отец.

– Тогда стой. Дай припомнить. Порубка была по левую руку, стало быть…

– По правую она была.

Барон не ответил. Первый раз смолчал, хотя весь день спорил.

Николенька перестал спрашивать, скоро ли дом. У Мити, прижимавшего к груди щенка, стучали зубы, мелко, дробью. Готье молча снял с себя плащ и укрыл обоих.

А я уже думал о своём, как и всегда. О лекарском.

Мокрая ночь, октябрь, вода в низинах. Двое детей в отсыревшем платье. Старик, которому нынче уже раз отпускало грудь. Часа полтора мы ещё могли кружить безнаказанно. Дальше будет худо.

Барон подъехал к отцу вплотную. Впервые за весь этот длинный день он заговорил тихо и совершенно трезво.

– Ну, Алексей Петрович. Кажись, доигрались мы с тобой. Заблудились!

Старики начали было спорить, причём изо всех сил. Решали, кто гнал нас правильно, кто напутал с порубкой и на кого стоит свалить все сегодняшние грехи.

Тут уже пора мне жёстко настоять на своём мнении. Пусть они его и не хотят слушать, но в противном случае их спору не будет конца. Здесь же мы и застрянем, если срочно ничего не исправим.

– Стоим, – сказал я громко. – Никуда не едем.

Оба обернулись ко мне разом. В другой день мне бы это дорого стало, но нынче за мной было поле, заклад и лиса. Я вышел победителем из охоты, а потому моё мнение они выслушают. Выбора я им не дам, иначе из‑за их ссор мы окончательно потеряемся.

– Лошади потные, дети мокрые. Покружим ещё час, застудим всех до единого, – объяснил своё мнение я. – Сперва думаем, потом едем.

Барон засопел и смолчал. Второй раз за вечер. Это уже мой личный рекорд. Сегодня, видать, сильно я переменил его мнение о себе. Да и на отца повлиять успел.

Но радоваться рано. Ещё выбраться нужно отсюда. Да чем скорее, тем лучше.

Я прислушался. Туман глушил всё на свете. Ни собачьего бреха, ни колокола, ни скрипа чужого обоза. Тянуло сыростью и прелым листом, и дымом ниоткуда не пахло.

Худо. Вот как раз сейчас я был бы рад уловить дым. А так получается, что по запаху и звуку выходить было не к чему.

И тут ко мне вплотную подъехал Готье. Он наклонился с седла и заговорил по‑французски, так тихо, что слова доставались мне одному.

– Ветер, сударь. С полудня он не переменился ни разу. К мызе он дул нам в спину, я приметил. Кавалерию в тумане водят по ветру, я об этом… слышал. И второе. Кобыла под Дмитрием здешняя, Клыковская. Бросьте ей повод. Лошадь к своей конюшне придёт даже в таком молочном тумане. В таких ситуациях, на мой взгляд, животные поумнее всех нас вместе взятых будут.

Я поглядел на него. В темноте лица было не разобрать, один силуэт. Слышал он, стало быть. Хитрит Лука Осипович. Опять здесь проклёвывается его прошлое, которое он столь тщательно ото всех скрывает. Знает он куда больше, чем обычный учитель. Потому и сказал он мне свои мысли тет‑а‑тет. Тайно, чтобы другие не прослышали.

Что ж, допрашивать его сейчас – верх глупости. Об этом я подумаю после, а сейчас мне годился любой умный совет, чей бы он ни был.

– Есть мысль, – сказал я громко. – Ветер с полудня тянет с одной стороны, я весь день его на себе ощущаю. К мызе он бил нам в спину, стало быть, теперь держим его справа. А поведёт нас Митина кобыла. Она Клыковская, здешняя, дом свой знает. Бросим ей повод и поедем следом. И слушать всем. Где собака забрешет, там жильё.

– Скотина дорогу выберет? – барон даже задохнулся. – Лошадь⁈

Странно, что он этому удивляется. Сам ведь знает наверняка, что лошадь не хуже человека ориентируется. Беда в том, что спор этот засел в головах Бутурлина и моего отца. Потому и не желает Пётр Кузьмич передавать бразды правления животному.

– Пусть ведёт, – сказал отец из темноты. – Михаил нынче удивляет своей сноровкой. Проверено уже. Стоит довериться ему.