Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Молотов Виктор - Страница 118

А я, задув свечу, ещё раз проверил свой расчёт. До первой лихорадки у моей тайной больной оставалось дней пять, никак не менее. Скопин знал, куда слать нарочного. Окно было выверено, и расчёт этот меня грел. Ровно до завтрашней ночи.

Выехали затемно, двумя экипажами и верхами, и к позднему утру, намесив грязи по колено, добрались до Клыковки.

Василий Фомич Клыков оказался мужчиной коротким, широким и красным, с голосом, каким впору командовать батареей. Барона он сгрёб в охапку прямо у коляски.

– Пётр Кузьмич! Какая радость тебя увидеть! Живой! – пророкотал он.

Через мгновение я услышал, как Клыков уже чуть тише назвал барона Петрухой.

И это меня поразило.

Петрухой барона при мне не звал ещё никто. Барон хохотнул, стерпел и обнял в ответ. Отца Клыков приветствовал по чину, с полупоклоном, а на мне остановился и оглядел всего, от шапки до сапог, как лошадь на торгу.

Меня ему уже представили заранее.

– Лекарь, стало быть. Псовой охоте разумеешь? – поинтересовался он.

– Нисколько, Василий Фомич.

– Хвалю! – он ткнул мне пальцем в грудь. – Кабы соврал, я бы тебя ещё до поля насквозь увидел. Поле вранья не терпит. Ну, пойдём, погляжу, чему тебя за день выучить можно.

Экзамен он устроил мне тут же, на ходу, между конюшней и псарней.

– С которого боку к борзой подходят? – спросил Василий Фомич.

– С головы, полагаю, – предположил я.

– С ветра! Чтобы дух твой прежде тебя дошёл, она и не всполошится. А зверя перевидишь, кричать что станешь?

– Молчать, очевидно.

– Молчать станешь, всё верно! – рявкнул Клыков так, что с крыши тут же улетели птицы. – Молча арапник подымешь и поведёшь, куда зверь пошёл. Ору на моём поле я один, и у меня это выходит лучше всех в губернии.

– Да вряд ли что‑то толковое из этого выйдет, Алексей Петрович, – хохотнул Бутурлин и указал взглядом на меня. – Погляди на него, он же всё перепутает.

– Поглядим, – хмыкнул отец.

Учить меня взялись все трое разом, и уже на псарне сделалось ясно, что состязание у стариков идёт двойное. И со мной они желают потягаться, и между собой.

– На месте уже стой пнём, не шуми, – наставлял барон Бутурлин. – Пень видал? Вот и стой пнём.

– Не слушай его, – перебивал Клыков. – Ты на псов гляди. Ухо у гончей подымется – стало быть, зверь близко.

– Куда ему на псов глядеть, он борзую от гончей не отличит! – махнул рукой Пётр Кузьмич.

– А ты не путай человека. Пнём стой… – усмехнулся Клыков, а затем шёпотом добавил: – Сам ты пень, Петруха.

Сразу видно, что отношения у этих людей старые. Давно уже знакомы, и близко.

– Оба хороши, – негромко подвёл отец. – Михайло, гляди на поле, дыши ровно и молчи. Прочее приложится.

Каждый дал мне по одному совету, и все они противоречили друг другу.

Псарня у Клыкова была любимым детищем. Борзых он представлял по именам как гостей, а под конец подозвал сухого, тёмного лицом мужика со спокойным взглядом.

– Ерофей. Доезжачий мой. За него мне сосед деревню давал. Деревню! Хотел выкупить у меня его. Но, как видите, я на эту сделку не пошёл. Не отдал его.

Ерофей поклонился молча. Я тоже наклонил голову и подумал про себя, что цену человеку здесь называют в деревнях, и человек при этом кланяется. Иронично. Но вслух я говорить это не стал. При своре крутился ещё вихрастый мальчишка лет четырнадцати, у которого от близости борзых глаза делались шальные от счастья. Звали его Прошкой, и был он при гончих выжлятником, самым младшим.

За полдником уговорились о деле. Поля с русаками лежали в пяти верстах, при роще, и там же стояла Клыковская мыза, охотничий дом с печью и длинным столом. План был прост и хорош: отохотиться по чернотропу, попировать на мызе и к ночи воротиться в усадьбу. Тут же составились и заклады. Другими словами, старики принялись делать ставки на предстоящую охоту.

Барон привёз своих борзых, Заграя со Стрелкой, и Клыков немедля объявил, что им за его Ласкою не поспеть и что ставит он щенка от Ласки против дедовской бароновой пороховницы.

Слышал я, что именно так дворяне и договаривались. Забавно. Когда‑то вычитал это в книге, а теперь сам оказываюсь живым наблюдателем подобных событий. Щенок и пороховница.

И ставки приняты.

Барон ударил по рукам так, что зазвенела посуда.

– А с тобою, Михайло, у нас свой уговор будет, – объявил он затем, и глаза у него сделались хитрые. – Коли ты нынче зверя перевидишь прежде меня, стану до самой усадьбы величать тебя по отчеству, как настоящего охотника. Михайлой Алексеичем! Нет… Маловато. Лучше вот как сделаем. Горишь ты идеей о своих трубках. Так давай в случае твоей победы я в них больше денег вложу! О как!

Отлично, а охота постепенно становится мне особенно выгодна.

– А коли пропущу зверя? – уточнил я.

– А пропустить, будешь мне до Петербурга снасть чистить. Всю.

– Пропустит, – заключил отец.

– А если нет, батюшка? – я решил ещё у отца что‑нибудь выторговать. Такие споры людей сближают, да и выгоду я с этого поимею.

Отец подумал. Пальцы его тронули столешницу, раз‑два‑три.

– Тогда больше ни слова не скажу о том, что медицина твоя – занятие недостойное. И, быть может, даже помогу в чём‑то. Видно будет, – кратко ответил он.

Так я оказался в закладе против двух стариков разом, не умея в этой игре ничего.

Детей Готье увёл на пригорок подле мызы, откуда поле лежало как на ладони. Николеньку барон сдал ему с рук на руки, вместе с данной жене клятвой, и младший остался при учителе, надутый, но покорный. Мите же Клыков, расщедрившись, дозволил ездить при Ерофее, стремянным. Митя от такой чести сделался бел и торжествен.

Меня поставили на лаз вместе с отцом, у кустов, там были и тень, и укрытие. Гончих Ерофей повёл в остров, и над полем повисла тишина.

– Озябнешь, шевели пальцами в сапоге, – сказал отец вполголоса. – Наружу не шевелись.

– Слушаюсь, батюшка, – спокойно ответил я, хотя с советом этим был знаком сам. Уж я‑то знаю, как работает кровообращение в ногах. О своём здоровье позаботился заранее, всё продумал.

Мы помолчали. Где‑то в роще коротко тявкнула и смолкла гончая.

– Дед твой, помнится мне, на охоте так тихо стоял, что на него даже птицы садились, – сказал вдруг отец. – Не понимали, что это человек. Видать, считали его деревом.

– А на вас садились? – поинтересовался я.

– Садились. Но куда реже, – ответил он.

Четверть часа спустя я услышал первую цель. Что‑то зашевелилось в кустах. А затем медленно, как учили, повёл вверх арапник. Отец проследил мой взгляд.

И я вовремя остановился. Понял, что цель эта ложная.

– Верно, что остановился. Это ворона, – прошептал отец. – Знатный зверь. Свору погоди пускать.

– Уже понял, пока не спешим, – сказал я и опустил арапник.

– Молодец, что не пустил собак, – помолчав, шепнул отец. – Я в твои лета на кошку их натравил. Подумал, что на волка вышли. Мне потом эту кошку дядька твой покойный лет двадцать поминал.

Он покосился на меня, и в углах глаз у него собрались морщины. Мы стояли плечом к плечу, дышали в четверть дыхания, и я поймал себя на том, что впервые за все месяцы мне с этим человеком молчится легко.

Больше нет того напряжения, что было ранее. И пропало куда‑то ощущение чуждости моей в этом мире. Кажется, будто Алексей Петрович всегда отцом мне приходился.

Потом вокруг нас поднялся шум. Гончие заголосили разом, взахлёб, гон покатился по роще. Мы рванули за зверем. И на меня накатила странная дрожь азарта, которой я от себя не ожидал.

Стоять неподвижно меня выучила операционная. Часами, не переступая, дыша ровно, охватывая взглядом всё сразу. Тем же манером я стоял и теперь, и потому серый комок я заметил ещё прежде, чем понял, что вижу.

Заяц русак шёл короткими перебежками, прижав уши, пробираясь как раз к нашим кустам. Я медленно, как учили, поднял арапник. Отец сработал в ту же секунду, борзых отпустили с двух свор, и дальше сделалось то, чего не передать словами. Скачка, свист, комья грязи из‑под копыт. Пёс Заграй распластался над землёй. Поднялся общий звериный крик, в котором смешался и лай собак, и голоса охотников.