Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 26

Мало того, бухарцы, здраво расценив диспозицию, уже выдвинулись к Меншикову, пока на словах принимая условия вассалитета. Капкан захлопывался. А очертания нового тигра в этом регионе становились все более четкими, русского тигра.

Подготовка к штурму шла полным ходом. Карта городских лабиринтов, которую плел Татищев, была готова. Немало «языков» из числа пленных степняков за миску каши или под страхом дыбы выдали тайные тропы, ширину улиц и расположение тупиков. Теперь в штабном шатре каждый вечер шли экзамены. Офицеры обязаны были вызубрить этот план до одури, чтобы знать улицы чужого азиатского города лучше, чем дворы родной Москвы или Рязани. Не сдавших Меншиков обещал лично разжаловать в рядовые.

Все это было уже всем понятно. Но для Меншикова было не понятно только то, что еще тут делает этот банный лист. Ну право слово, прилип и не уходит.

— Если вам так тяжело и опасно идти через пустыню… зачем идти через Каракумы? — с отчаянием утопающего, не оставляя надежд выпроводить страшного гостя, взмолился посланник. — Идите другим путем, вдоль старого русла, там вода и нет разбойников!

Меншиков расхохотался так громко, что стоявшие в карауле гвардейцы невольно улыбнулись в усы.

— Значит, уважаемый, вы нам в глаза врали, когда в первый раз рисовали карты и подсказывали, как к вам в гости через пески идти⁈ Ай-яй-яй, как нехорошо! — он пожурил посланника пальцем.

Эта изматывающая игра в кошки-мышки длилась уже седьмой дней.

На восьмой день привычный, издерганный страхом посланник не явился. Вместо него из ворот Хивы вытолкнули совсем юного, бледного как полотно юношу — мелкую сошку, явно не имеющую права голоса. Стуча зубами, он сообщил, что вчерашнему переговорщику по приказу хана на площади отрубили голову. За слабость и за то, что тот позволял русскому богатуру оскорблять великого хана.

Меншиков, услышав это, даже как-то театрально вздохнул, поцокав языком. — Жаль. Забавный был человек. И слушал внимательно. Но передай своему хану, что он не великий, да и не хан больше. Это же надо, моему лепшему другу голову срубил. Это мне нанес оскорбление.

Светлейший тяжело поднялся из-за стола. Навес над ним бросал густую тень, скрывая глаза, отчего фигура полководца казалась еще более массивной и зловещей. Игры кончились.

— Значит так. Слушай мое слово, — голос Меншикова лязгнул, как затвор фузеи. В нем не осталось ни капли былой иронии — только глухая, свинцовая угроза. — За то, что вы вероломно, нарушив священный закон гостеприимства, вырезали отряд Бековича… Отряд, в котором были и правоверные мусульмане, ваши братья по вере! За то, что ваш хан предал свое слово, данное русскому Императору… Хивинский хан должен предстать предо мной.

Светлейший сделал шаг к трясущемуся юноше и прошептал, чеканя каждое слово:

— Но предстать он должен только одной своей головой. Без рук, без ног и без туловища. Если ворота откроются и мне вынесут его башку — я пощажу ваши мечети. Пощажу ваших жен, стариков и детей. Если нет… Хива сгорит дотла. Я растопчу этот город так, что от него останется только пыль на ветру. Чтобы вся Азия отсюда и до Каспия, до Китая и океана видела и знала, как нельзя поступать с людьми Белого Царя. Решение за вами.

Меншиков впился в мальчишку таким тяжелым, немигающим тигриным взглядом, что тот, задохнувшись от ужаса, непроизвольно попятился, шарахнувшись как от самого шайтана.

— Выбирайте, — бросил вдогонку Александр Данилович. — Либо покорность русскому царю, выплата дани и участие вашей конницы во всех войнах, куда укажет мой государь. Либо — мучительная смерть. А после нее… — губы Меншикова искривились в жестокой усмешке, — после нее я прикажу зашить труп каждого защитника Хивы в свиные шкуры и зарыть в землю. Чтобы ни один из вас никогда не попал в свой Рай.

Сказав это, Меншиков отвернулся, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена, и тяжелым шагом направился вглубь лагеря, к своему шатру.

А юный посланник, потеряв дар речи, на ватных, непослушных ногах поплелся обратно к воротам обреченного города, неся за пазухой весть о скором конце света.

Хива.

20 октября 1725 года.

Александр Данилович Меншиков с плотоядным удовольствием лопал сладкую пахлаву, уплетая ее за обе щеки, и при этом немигающим взглядом смотрел на отрубленную голову хивинского хана, водруженную на серебряное блюдо прямо перед ним.

Жуя истекающее медом лакомство, Светлейший князь поймал себя на забавной мысли. Вот если бы подобное восточное кушанье он в свое время предоставил Екатерине — Катьке, бывшей императрице, — то та, пожалуй, с радостью отказалась бы от короны. Да хоть от чего угодно бы отреклась, лишь бы только у нее на столе каждый день переводились подобные сладости в неограниченных количествах. Обожала она это дело.

— Вот так, Надир, — прошамкал Меншиков набитым ртом, обращаясь к мертвой голове с таким видом, словно вел светскую беседу с живым собеседником. — Нечего было с Белым Царем силами меряться. Говорили же тебе — поклонись. Не послушал…

Он облизал липкие пальцы и перевел взгляд.

— Эй, как там тебя… Вали-Ахмед? — усмехнулся Меншиков, чуть повышая голос, чтобы стоявший метрах в двадцати от походного шатра хивинский полководец услышал его. — Ну, иди ко мне! Чего мнешься? Когда голову своего правителя притащил, казался смелее.

Хивинский военачальник медленно приблизился. Понурив голову, он волочил ноги, словно шел на эшафот. А ведь еще совсем недавно этот степной волк старался выглядеть благородно, сыпал цветистыми угрозами и держался в высшей степени высокомерно. Но сейчас он прекрасно понимал: всё кончено. За свое злодеяние — предательское убийство собственного сюзерена ради спасения своей шкуры от русских пушек — он проклят всеми. И своими, и чужими.

Но своей ли? Он считал, что спас Хиву.

Хивинец остановился перед столом Светлейшего. Ну или бывшего светлейшего, хотя как вел себя Александр Данилович, точно подразумевало высочайший титул в Российской империи.

— Ну, ты же не дурак, понимаешь, что убийцу родного хана здесь никто жалеть не станет, — Меншиков начал небрежно отстукивать пальцами барабанную дробь по столешнице. — И даже я своим словом тебя перед твоими соплеменниками защитить не смогу. Да, откровенно говоря, и не буду этого делать. Ночью зарежут, как барана. Но… ты можешь послужить примером для других.

Вали-Ахмед вскинул глаза, в которых блеснула отчаянная надежда.

— А поезжай-ка ты, голубчик, в Россию, — прищурился Александр Данилович. — Да не с пустыми руками. С письмом моим поедешь к Государю. И пусть за хорошую весть — а весть о взятии Хивы весьма хороша — назначит тебя Император каким-никаким, но нашим полководцем. Глядишь, и генерал-майором станешь, чем черт не шутит. Выучишь русский язык, наденешь мундир, да и будешь водить в бой хивинскую конницу во славу империи. И не только ее. За такие подношения, как эта голова врага истинного, на Руси дают большие привилегии. Да и я от себя кое-что лестное в столицу отпишу.

В этот момент Меншиков дословно помнил недавние наставления русского императора. Царь не раз вдалбливал своим полководцам: нужно выборочно, но щедро продвигать некоторых представителей местных азиатских элит. Делать это для того, чтобы они своим личным примером показывали: при дворе русского императора инородец может выслужиться, иметь высочайший статус, ордена и огромные деньги.

План был циничен, но надежен. Если возвысить одного предателя, этому примеру вскоре последуют и другие честолюбцы. Тогда можно будет смело рассчитывать на то, что любые серьезные очаги сопротивления в присоединенных землях будут подавляться не только русскими штыками, но и силами тех же самых местных земляков, которые присягнули на верность Петербургу и стали, по сути, русскими дворянами.

А уже задача столицы — так идеологически обработать, ослепить роскошью и повязать выгодой эти новые элиты, чтобы они раз и навсегда уяснили, на чьей стороне сила, богатство и правда. И для этого сил и слов хватит.