Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 25

Именно поэтому Василий Татищев шагал по извилистым улицам Хивы не просто как надсмотрщик. Свита, следовавшая за ним, состояла не только из вооруженных гвардейцев, но и из неприметных писарей. Пока Татищев властным взглядом сверлил местных вельмож, писари цепко фиксировали всё вокруг. Они запоминали ориентиры, считали повороты, замечали, какие артерии ведут к дворцовой площади, а какие обрываются глухими мешками.

Под плащами быстро, набросками рождалась карта. Пусть неточная — чтобы вычертить этот проклятый лабиринт идеально, понадобилась бы неделя непрерывных съемок, — но ее хватит. Хватит, чтобы в час «Икс» русские колонны не захлебнулись в тупиках, а точно знали, куда бить, чтобы город окончательно и бесповоротно рухнул к ногам российского императора.

Всё шло в точности по тому жестокому, многоходовому плану, который выстроил в своей голове Меншиков. Степь должна была усвоить кровавый урок на века. Местные ханы и беки обязаны были понять: шутить, хитрить и водить за нос русских — себе дороже. Если ты дал клятву верности Белому Царю, ты будешь ее держать. А за вероломство придет не просто смерть. Придет тотальное, втаптывающее в грязь унижение.

Вывод невольников длился два бесконечных, тяжелых дня. Тридцать тысяч изможденных теней с потухшими глазами потянулись из ворот Хивы в русский лагерь.

Светлейший встретил их не хлебом-солью. Первое время их сгоняли в наспех сколоченные загоны, обнесенные рогатками, словно скот. Там, под хлипкими навесами, на промерзшей, чавкающей земле, они сидели без горячей пищи. Единственным провиантом было то, что Меншиков заставил выдать им бывших хивинских хозяев — сухие лепешки да крупа, ровно столько, чтобы растянуть пайку на неделю.

Для многих рабов этот переход стал шоком. Они не чувствовали сладкого вкуса свободы. Напротив, в серой пелене дождя казалось, что они лишь сменили владельца. И если прежний бай хотя бы кормил свое имущество, чтобы оно могло работать, то новый, русский барин с ледяными глазами, казалось, вообще не считал их за людей, бросив гнить в загонах.

Но это была холодная расчетливость полководца. Меншиков держал паузу. Он выжидал, пока выйдут все: бывшие казаки с поломанными судьбами, попавшие в плен русские солдаты, похищенные землепашцы и уральские мастеровые. Пока они не осознают свое положение, он не делал ни единого шага.

Сигнал прозвучал, когда массивные деревянные ворота Хивы содрогнулись и тяжело закрылись за спиной Василия Татищева. Тот выезжал из города последним. Выезжал медленно, театрально задрав подбородок, обдавая стоящих на стенах хивинцев ледяным презрением.

Как только Татищев спешился в лагере, в загонах забили барабаны. Работа с рабами началась.

Сперва перед толпами оборванцев выступили офицеры, зычными голосами объявив: каждый, кто желает смыть позор плена кровью врага, может добровольно взять в руки оружие и встать в строй. Желающих оказалось немного. Из тридцатитысячной толпы, истощенной и морально сломленной годами унижений, шаг вперед сделали лишь полторы тысячи человек. В их глазах горела темная, неистовая жажда мести.

А затем началась безжалостная фильтрация. Офицеры и унтеры пошли по рядам, выдергивая крепких, относительно здоровых мужиков. Около девяти тысяч человек были поставлены под ружье принудительно. Большинство из них отвыкло от дисциплины, не хотело воевать, но Меншикова это не волновало ни на йоту. Армии нужно пушечное мясо.

Но была в этом строю и особая категория. Меншиков лично прошел вдоль шеренг, всматриваясь в заросшие, изрубцованные лица. Под грязным тряпьем офицеры угадывали выправку. Это были выжившие. Те самые солдаты и младшие офицеры из отряда князя Бековича-Черкасского — экспедиции, которую хивинский хан вероломно расчленил и вырезал, а остатки продал в рабство. В глазах этих ветеранов, вновь получивших в руки фузеи, читался смертный приговор Хиве.

На третий день небеса сжалились. Дождь, обещавший заливать степь весь сезон, внезапно прекратился. Сквозь рваные тучи пробилось бледное солнце.

Меншиков действовал мгновенно. Тридцать тысяч новых ртов — это логистическая катастрофа. Даже при строжайшей экономии припасы таяли на глазах. Поэтому, едва подсохла земля, башкиры и калмыки были спущены с цепи. Светлейший направил их неуемную энергию и взаимную ненависть в полезное русло — устроил между ними соревнование. Конные сотни диким бреднем разлетелись по окрестным кочевьям и земледельческим поселениям хивинского ханства. Их задача была проста: вымести всё. Зерно, скот и, самое главное, гужевой транспорт. Телеги и верблюды стали нужны как воздух.

Сам же Александр Данилович никуда уходить не собирался. Его ставка продолжала нависать над городом дамокловым мечом.

— Уважаемый, ну вы же умный человек, должны понимать обстоятельства, — Меншиков развел руками, сидя в сухом шатре. Перед ним стоял всё тот же, уже привычно издерганный хивинский посланник. Переговоры теперь шли по расписанию, как смена караула.

Светлейший налил себе горячего сбитня и посмотрел на азиата с подчеркнутым, издевательским сочувствием:

— Пока мои фуражиры не соберут достаточно телег, арб и верблюдов, мы отсюда ни шагу не сделаем. Город ваш мы не трогаем, договор блюдем. Но как я поведу эту огромную толпу пеших, истощенных людей через бесплодную пустыню? Зачем тогда вы их отпускали и снабжали едой? Чтобы я их прямо за барханом бросил умирать? Нет уж. Мы подождем.

Он отпил из кружки, и в его глазах блеснула сталь. Хивинец прекрасно понимал: каждый день стояния русской армии под стенами высасывает из окрестностей все соки, обрекая ханство на голодный год. Но сделать с этим не мог ровным счетом ничего.

— Мы дадим гужевой транспорт. Соберем верблюдов и арбы по всем селениям, — глухо, с обреченной покорностью пообещал посланник, пряча глаза.

— Да не утруждайтесь, я уже по соседним селениям все, что было собрал, — отмахнулся Меншиков.

Тем более, после таких слов, в груди хивинца билось холодное, липкое осознание: никуда эти русские уходить не собираются. Напротив, вокруг них кипела пугающая, методичная работа военной машины. Прямо за спиной Светлейшего, на расчищенном от грязи плацу, под барабанный бой шла жесточайшая муштра. Старослужащие сержанты палками вбивали дисциплину в тех самых вчерашних рабов, превращая их в монолитный строй.

Хивинец видел, как вскрываются тяжелые, просмоленные деревянные ящики, которые русские с неимоверным трудом перли через пустыню. Теперь стало ясно — зачем. В них тускло блестела смазкой новенькая сталь фузей и тесаков. Оружие, припасенное специально для освобожденных пленников. Армия Меншикова на глазах хивинцев играючи удвоила свою численность.

— Это похвально, что вы готовы дать нам транспорт. Но нам же еще идти через пустыню, — Меншиков откинулся на спинку походного стула, забросив ногу на ногу, и заговорил с нескрываемым, издевательским куражом. — А вы знаете, как там неспокойно? Мы по пути сюда то и дело нарывались на разных степных разбойников. Ох и много же гнилых, поганых шакалов бродит по вашей земле! Нападают на караваны, грабят отряды, дружественные вашему светлому хану… Право слово, вам стоит крепко задуматься о безопасности собственных владений. А то нам как-то тревожно уходить. Потому и вооружаем освобожденных.

— Может затем, чтобы они пришли в наши дома и мстили?

— Да что вы… они не такие.

Александр Данилович откровенно забавлялся. А почему бы и нет? Карта ложилась на стол сукном вверх, ровно так, как он и задумывал. Войско увеличено вдвое. Тяжелые обозы с оружием оправдали каждую каплю пота, пролитую солдатами на марше.

Но главное скрывалось в другом. Буквально час назад посыльный, загнавший коня насмерть, принес депешу: на подмогу скорым маршем идет свежее русское войско. Вернее, что подкрепление со снятых с восточного каспийского побережья, трех полков. На границе ханства эти свежие полки уже размазали жидкие заслоны хивинцев, а кого не посекли — рассеяли по степи, как пыль. Совсем скоро под глинобитными стенами Хивы станет не протолкнуться от русских штыков.