Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 27

В Хиве произошла маленькая, кровавая революция. Это если смотреть на то, что революция — это слом всего старого. Сломана власть хана, теперь это новое государство, автономия, где власть будут держать наместники русского императора.

И первопричиной тому послужило русское оружие. Местная знать и чиновники, которые поначалу лишь издали, с безопасного расстояния наблюдали за тем, как с жутким воем рвались в воздухе русские снаряды, осыпая беспомощную степную конницу тысячами смертоносных стальных шариков картечи, не прониклись моментом. Не по ним же ударили самым зловещим оружием современности.

Они просто не могли прочувствовать всего того парализующего животного ужаса, который возник у суеверных кочевников. Да и не только у суеверных — любой нормальный человек будет до икоты бояться, когда с небес на него обрушивается стальной огненный дождь, от которого не спасают ни щиты, ни скорость аргамаков. Эта беспомощность сродни тому, как праведник примет смерть от карающей длани Бога. Как то, чему невозможно сопротивляться.

Испугавшись полного уничтожения, войска, да и часть чиновников, сами принесли Меншикову голову хана. А теперь пришло время пожинать плоды этой паники.

Да и местная знать, откровенно говоря, дураками не была. Быстро смекнули, увидев в деле новые русские штуцера и мушкеты, которые били прицельно на расстоянии, намного превышающем два полета самой лучшей стрелы.

И чем прикажете бить таких стрелков? С саблями наперевес скакать на ровную линию огня? Это значило лишь одно: бесславно и безответно сгинуть в степи, так и не отомстив врагу. Кому же охота помирать просто так, не забрав с собой хоть одного гяура?

А уж когда докатились известия, что русские вот-вот получат свежие подкрепления… Когда на мутных водах Амударьи дозорные заметили флотилию — ладьи и крепко сколоченные плоты, шедшие специально для того, чтобы силой забирать из многолетнего рабства русских пленных, вызволять женщин и детей. Причем каждый мужчина на тех судах был вооружен до зубов и горел жаждой кровной мести. Это частью яицкие казаки, чуть ли не всеми своими силами отравились в Хиву, до того не успев организоваться. Ну и регулярные полки шли.

И последним гвоздем в крышку гроба стала невероятная весть о том, что могущественный Бухарский эмир сам, по доброй воле, перешел границу с Хивой и смиренно присягнул на верность Белому Царю… После такого всякая воля к сопротивлению у хивинцев испарилась окончательно.

Вали-Ахмед, бывший командующий хивинскими войсками, стоявший сейчас перед Меншиковым, до сих пор искренне верил, что, отрубив голову своему правителю, он совершил великий государственный поступок — спас ханство от полного истребления. Хотя в глазах большинства своих соплеменников он всё равно оказался клятвопреступником и презренным цареубийцей, которого при первой же возможности зарежут в темном переулке.

— Я исполню волю твою, Светлый князь! — сказал Вали-Ахмед.

— А ничего иного тебе и не предложено. Ну кроме смерти. Как тебе то погребение ханского советника в свиной шкуре?

Хивинец побагровел.

— Вот… такое ждет каждого, кто усомниться в силе Белого Царя, — сказал Меншиков, и глазом не повел.

Не было свиных шкур больше. Не запасли.

Вали-Ахмед отправился с поручением, в сопровождении сразу конной сотни, которую ему подчинил Меншиков, ну и с одним их трех переводчиков.

— Господа! — Меншиков брезгливо вытер липкие пальцы о расшитое полотенце и с широкой, откровенно издевательской улыбкой обратился к своей свите. — А не пора ли нам осмотреть новую резиденцию Его Императорского Величества Петра Алексеевича в славном русском городе Хиве?

Офицеры его штаба — в большинстве своем те самые штрафники, что когда-то по глупости, жадности или недомыслию запятнали свои имена участием в государственном заговоре, — радостно заулыбались. Еще бы! Это была настоящая, безоговорочная Победа. И теперь-то уж точно государь, получив под руку целое ханство, сменит гнев на милость, простит их, вернет чины и отправит на прежние места. И всё будет так, как раньше, а то и куда лучше. Тем более что у каждого из них теперь под седлом или в походном сундуке лежала увесистая сума, доверху набитая трофейным серебром, золотыми украшениями и самоцветами.

К немалому удивлению завоевателей обнаружилось, что Хивинское ханство, не обладая сколько-нибудь реальной регулярной воинской силой, способной противостоять европейской армии, оказалось баснословно богатым. Веками сюда стекалась дань, здесь оседали сливки с торговых караванов и кровавые барыши от работорговли.

Глядя на их сияющие, предвкушающие скорое возвращение в Петербург лица, Александр Данилович лукаво щурился. Он не хотел прямо сейчас никого разочаровывать и расстраивать жестокой правдой. Светлейший рассудил по-своему: пускай уж голубчики порадуются, попразднуют, потешат себя иллюзиями.

А потом узнают, что этот триумф — лишь самое начало их изнурительной миссии в диком регионе. Что государь, может, вину и простит, да только домой не отзовет. Что предстоит сделать еще так много, что этот поход покажется им легкой разминкой: нужно строить фортеции, прокладывать и охранять торговые тракты, выжигать разбойничьи гнезда и железной рукой насаждать здесь имперский порядок.

И самое главное, о чем Меншиков не забывал ни на секунду: за всеми этими действиями русских войск начали очень внимательно, с растущей тревогой наблюдать джунгары. Грозное, свирепое степное государство напряглось. Вот уж кому-кому, а им резкое усиление позиций Петербурга и появление столь агрессивного нового игрока в Средней Азии было совершенно не с руки. На востоке медленно, но верно назревала новая, куда более страшная гроза.

Петербург. Зимний дворец.

28 октября 1725 года.

Свет уже холодного, но яркого, солнца пробивался сквозь высокие окна Зимнего дворца, выхватывая из полумрака Малого кабинета танцующие пылинки. Воздух здесь был густым, пахнущим, сургучом и старыми бумагами — запахом тяжелой государственной работы.

Ума не приложу, кто из правителей мог бы столько работать с бумагами. Я зашивался. И это с моим колоссальным опытом работы с информацией!

Но сейчас бумаг на столе почти и не было. Так, кросбух для записей, если нужно будет что-то пометить важное. Предстояла работа иного порядка, но важнейшая.

Передо мной стоял мой внук, десятилетний Петр Алексеевич. Тонкий, по-детски угловатый, с огромными, не по возрасту серьезными глазами, в которых сейчас плескалась отчаянная смесь робости и мальчишеской гордости.

Последний мужской отпрыск Романовых. Глядя на его хрупкие плечи, затянутые в зеленый мундирчик, я почувствовал, как где-то под грудиной ворохнулась острая, почти болезненная нежность. Мальчик, которому предстоит тащить на себе эту безмерную империю. Моя кровь. Мое будущее.

Но на лице моем не дрогнул ни один мускул.

— Ваше Императорское Величество… вы посчитали нужным лично преподать мне урок дипломатии? — голос внука чуть дрогнул на официальном обращении, но он изо всех сил старался держать спину прямо.

— А почему бы и нет, Пётр Алексеевич? — я тяжело опустился в кресло, дерево под моим весом жалобно скрипнуло. — В конце концов, вы, Ваше Императорское Высочество, должны воочию наблюдать, как вершится настоящая дипломатия. А не только слушать благостные речи своих учителей о том, как оно должно быть в теории. Запоминайте все: выражение лика, движения рук, ног, бровей, тон говорящего… Все. И после расскажете мне, что увидели.

Мальчишка переступил с ноги на ногу, теряя официальную выправку, и вдруг сказал совсем по-детски, сдавленно:

— Дедушка… когда ты так со мной разговариваешь, да еще и во множественном уважительном числе… мне, признаться, даже страшно становится.

Я подался вперед, положив свои огромные, тяжелые ладони на стол. Взглянул ему прямо в глаза — строго, но без гнева.

— Нынче я не дед, а ты не внук. Разделяй это на службе державе и народу своему. Потому я и обращаюсь на «вы». А вообще, государю, как и любому живому человеку, ничто человеческое не чуждо. И чувство страха в том числе. Страх бережет от глупостей. Но запомни раз и навсегда: если ты, Пётр, начнешь вслух рассказывать о своем малодушии, если позволишь другим увидеть твою слабость — ты никогда не станешь достойным императором. Ты будешь просто красивой вешалкой, на которой другие станут носить корону. Понял меня?