Поцелуй-трава и бедовая голова - Лакота Наталья - Страница 6

Когда последний конский хвост мелькнул за кустами, я отряхнула ладони, повернулась к избушке и обнаружила, что не я одна любуюсь табуном.

На крыльце стоял княжич Драгомир и смотрел вслед с таким жадным желанием, что так и нарывался на какую-нибудь гадость.

Я и сказала. Грубо. Злее, чем хотелось:

- Что уставился?

Он очнулся, перевел взгляд на меня, и глаза снова заволокло ледком.

- Нравятся, вот и смотрю, - ответил он спокойно и холодно, и добавил: - Что за этого жеребца хочешь?

- За Сивку-буланку? – так и вскинулась я. – Да ты с ума сошёл! Жеребенком получишь! И то, если справишься!

- Жеребенок мне не пойдёт, - покачал он головой. – Состязание уже осенью, а жеребёнка ещё пару лет растить.

- Не нравится, никто тебя здесь не держит, княжий сын, - ответила я сварливо. – Сивко-буланко мой табун гоняет, отдам его – всё равно что всех лошадей отдам. Нет, так дела не делаются.

- Тогда я пошёл. Только вещи заберу, - Драгомир хотел нырнуть обратно в избушку.

- И куда это ты пошёл? – крикнула я, почуяв неладное.

- К Кощею пойду, - сказал он всё с тем же пугающим холодком в голосе. – Вызову его на поединок, если смогу победить – заберу его коня.

Вот болван! Да Кош Невмертич его на одну ладонь положит, второй прихлопнет – и только мокрое место останется!

Да что ж этого дурачка всё на ведьм да колдунов несёт?!

- Стой! – снова крикнула я, и голос тренькнул жалобно, по-девичьи, а не по-старушечьи.

Княжич обернулся, теперь глядя на меня с недоумением.

- Добро, - сказала я, прокашлявшись и продолжая говорить уже басом. – Будет тебе конь богатырский, если три службы сослужишь.

- Две, - тут же оживился он. – Одно условие я уже выполнил, бабка. Когда в твоей постели спал.

Ах ты ж! Быстро нашёлся!

- Смотри, чтобы с двумя другими условиями прострела не получилось, - заметила я.

- Что сделать надо? – тут же спросил он, судя по всему, готовый хоть за тридевять земель за жар-птицей бежать.

- Первое условие хорошо помнишь? – осведомилась я, уперев кулак в бок. – Три ночи в моей постельке. Ты только первую переспал. Ещё две остались. Тогда и скажу следующее условие. А теперь иди, умывайся. Скоро за стол, а у тебя мордяха, как у модницы сарафан – вся в складку. Смотреть противно.

Судя по его взгляду, он едва сдержался, чтобы не пояснить, на кого тут смотреть противно, но спустился с крыльца и пошёл к колодцу, а я взяла подойник с молоком и отправилась прямиком в избу.

Обычно мы с Одихунтьевичем обходились на завтрак хлебом с молоком, но кормить этим Драгомира, отощавшего после таких испытаний, показалось мне настоящим преступлением.

Процедив молоко, часть я поставила сквашиваться, чтобы потом сделать сыр, а часть перелила в жёлтый обливной глечик и поставила на стол.

Выгребла из печи золу, затопила и поставила на пристенок чугунок с яйцами. Взболтала жидкое тесто и напекла с десяток блинов, щедро сдабривая их сливочным маслом.

На печи заворочался кот – ему стало жарко. Чёрный хвост свесился, и я безжалостно его дёрнула.

- Мя-а-а-ау! – заорал спросонья Одихунтьевич, полетев на пол.

Шлёпнулся кот, конечно же, на все четыре лапы. Как и всегда.

- Ты с ума сошла? – произнёс он дрожащим от возмущения голосом. – Что за пожар?

- Гость в доме, - перебила я его завывания. – Сбегай в клеть, принеси чистые рушники, а потом принеси мне пару головок чеснока и головку лука.

- С чего это праздник-то?! – заорал кот, бешено тараща глаза. – Ты знаешь, я терпеть не могу чеснок драть! Шелуха в зубах застревает – не выковыришь!

- Ничего, зато будет, чем вечером заняться, - я легонько подпнула его к двери. – Всё не тайные уды лизать.

Кот потерял дар речи, и пока собирался с мыслями, чтобы изречь мне что-нибудь обидно-убийственное, я попросту взяла его за шкирку и выбросила в сени.

- Без рушников не впущу! – крикнула я в щёлку.

Одихунтьевич был тем ещё чистоплюем – через подпол в избушку забираться брезговал. Там, видите ли, грязно и мыши бегают. Не мыши, конечно, а суслики, но для него между этими зверьками особой разницы не было. И как только он жил без меня?..

К блинам я положила сметану, а несколько блинов намазала творогом пополам с мёдом, положила в другой чугунок и поставила тоже на пристенок. Чтобы творог подпёкся, проникся медовым духом и стал сладким и тягучим, как печатный пряник.

Эх, жалко, что мяса нет…

Богатырей надо кормить мясом. Но даже если сейчас свернуть курице голову, приготовить её быстро не получится. Если только к обеду сварить горячий, сытный куриный суп. Да, точно! Куриный суп с домашней лапшой!

Я проверила, сколько осталось муки, и задумалась. Надо бы сходить в деревню, обновить припасы. Если бы не княжич, я ещё месяц тянула бы на сухарях и рыбе. А так придётся подсуетиться.

Притащился Одихунтьевич, держа в зубах рушники. Я забрала, погладила кота по голове и снова ласковым пинком выпроводила вон – в огород.

Пеклись в печи яйца, на столе стояли блины, копчёное сальце тонкими ломтиками, сметана и сухой творог, скатанный в шарики и провяленный в душистом дыму из дубовых щепок. Ещё я поставила вываренную в меду малину, рубленную солёную рыбу пополам со сливочным маслом, растопленное масло в глиняной чеплашке, да ещё Одихунтьевич принёс чеснок и луковичку. С остротой и пресная речная рыбка сойдёт. Не княжеские кушанья, но чем богаты.

Вернулся Драгомир – с рубашкой на плече, с каплями воды на могучей груди и в кудрях. Умытый, свежий, бодрый… Про помятую мордяху я приврала. Хорошо он выглядел. Сразу видно, что выспался и отдохнул.

Ничего, поживет у меня – и выспится, и откормится. Ещё бы придумать, как его от мести Злате-Златогорке отговорить. Ведь не знает, дурачок, во что ввязывается.

- А у тебя тут, бабка, настоящее хозяйство, - сказал княжич, вытираясь рушником, который я ему протянула. – Одна живёшь?

- Одна, милок, - закивала я, невольно таращась на него.

Рубашку-то зачем было снимать? Пусть я и старуха столетняя, но не каменный же истукан?

- Как со всем справляешься? – продолжал расспрашивать Драгомир. – У тебя же и курятник, и огород, и стойло с лошадьми. И табун не маленький.

- Да вот так и справляюсь, как получается, да как жизнь позволяет, - вздохнула я и даже слезинку смахнула, словно загоревала о своей несчастной одинокой доле.

На самом деле – пот со лба вытерла, потому что хоть я и благородная княжна, но тоже человек, и рядом с полуголым красивым парнем тоже ощущаю слабость в коленках.

Но вместе с этим пришла замечательная мысль – как удержать этого красивого болвана, чтобы он не помчался Коша Невмертича на бой вызывать, а осенью не помчался в Житец, княжну душить.

- Садись-ка за стол, - засуетилась я, едва сдерживая радость от удачной выдумки. – Покушай вдосталь, силы тебе понадобятся…

Он сразу насторожился и подозрительно глянул, но за стол сел и благополучно умял столько, что мы с Одихунтьевичем за неделю бы не одолели.

Кот сидел на лавке возле окна и так зло смотрел на парня, что мне хотелось засветить в кошачью морду сапогом.

Но Драгомир злых кошачьих взглядов не заметил, облупил ещё одно яичко, макнул в сметану, присолил, и зажевал целиком, закусив зубком чеснока.

- У тебя там жеребёнок лежит, - сказал он, работая челюстями. – Больной, что ли?

- Задохлик, - тут я вздохнула совсем непритворно. – Слабенький родился. Выходить пытаюсь, да не жилец он, скорее всего. Его бы на солнце, а на заре в росе искупать, да он не ходит, бедолага.

- М-м, - промычал Драгомир сочувственно, допил молоко и отправился на двор.

- Дармое-е-д, мя-а-ау! – крикнул ему вслед Одихунтьевич.

- Ой, да замолчи ты, - отмахнулась я, начиная убирать со стола.

Перемыв чашки-плошки, я закатала рукава, подвязала волосы, взяла нож и отправилась резать курицу, а когда вышла на крыльцо, то увидела Задохлика – жеребенок лежал во дворе, на травке, в тени берёзы, и тянул морду, ловя бархатистым носом солнечные лучи. Рядом сидел Драгомир и гладил Задохлика по серому боку.