Поцелуй-трава и бедовая голова - Лакота Наталья - Страница 5

Впрочем, на Одихунтьевича мне грешно было жаловаться. Без него я бы тут совсем одичала. Может, и разговаривать бы разучилась. А так хоть поболтать есть с кем. Мой котяра был зверюгой выдающейся – я понимала его речь до последнего словечка. Других животных и птиц – только образами, чувствами, ощущениями, а с Одихусей всё было не так. Он говорил, что его прапрадедом был кот Баюн – который и речь человеческую разумел, и сам мог языком человеческим говорить. Потомки часть умений утратили, но что-то осталось, поэтому-то я и могла поговорить со своим котом по душам, а другие слышали от него лишь назойливое мяуканье.

Так или нет было – я точно не знала, но верила. Потому что и мои предки когда-то, как написано а летописях, умели оборачиваться птицами и летать по белу свету в образе сокола, ворона или голубки. А всё потому, что вели мы свой род от легендарной Жар-птицы, о которой все слышали, хоть и никто не видел.

Конечно, за несколько веков умения свои мы порастеряли, но кое-что осталось. Мой отец – князь Незамысл, мог приручить любого коня, и те слушались его, как заколдованные. А к бабке Любославе, говорят, лесные дикие голуби сами вспархивали на руку. За дедушкой Мстиславом ничего подобного не замечали, но и я до поры до времени не знала, что могу понимать зверей и птиц. Может и не узнала бы, если бы нужда не заставила…

Лошади доверчиво льнули ко мне, узнавая даже в образе старухи. Звери добрее людей. Зверей трудно обмануть. Они чувствуют твой запах, узнают голос, тепло рук, чувствуют твоё сердце. Люди редко чувствуют чужое сердце. Они и в своём-то разобраться не могут, где уж постичь чужое.

…за великокняжеский престол боролись Гнездовичи и Славниковичи, и каждое семейство не хотело уступать.

Мне вспомнился мой сон-полусон. Да, летописи о кровавых войнах между Гнездовичами и Славниковичами я знала наизусть. И наизусть помнила Повесть о Великом примирении. Когда обе семьи породнились и перестали враждовать.

Больше чем полстолетия наше государство жило в мире и благоденствии, забыв о кровопролитии. Разбитые на дружеских поединках носы княжичей – не в счёт. И теперь я сильно подозревала, что причиной этому была именно моя двоюродная бабушка Любослава. Она приходилась старшей родной сестрой моему деду Мстиславу, и вышла замуж за Борживоя Славниковича, став тем самым талисманом мира, что удержал наши семьи в равновесии после Большой Чумы.

Именно бабка Любослава мудрыми речами гасила все ссоры, которые случались между нашими семействами. Именно она устраивала общие праздники, дружила детей, а однажды взяла и объявила помолвку – сосватала меня, единственную дочку великого князя Незамысла, и младшего сына князя Доброслава, главы Славниковичей.

Помню, как я возмущалась, что не пойду за этого болвана! Как гневалась напоказ, как грозилась из дома сбежать, в монастырь уйти… Мне было четырнадцать лет, и я не могла найти сил, чтобы признаться даже батюшке с матушкой, что безнадёжно влюблена в этого Драгана-болвана, и четыре года до свадьбы кажутся мне бесконечно длинными и бесконечно радостными.

В то время я училась на острове Рюген, где мудрые наставницы-волховы обучали юных дев разным премудростям – начиная от того, как следить за домом, чтобы в нём всегда были щи в печи и чистые рубашки для домочадцев, и заканчивая чтением, письмом и изучением древних летописей о событиях минувших лет. Как я хотела, чтобы учёба закончилась побыстрее! Чтобы вернуться в родной город Житец и обвенчаться с тем, чьё имя стеснялась даже вслух произнести.

Говорить о нём стеснялась, но думала постоянно. И даже рубашку ему вышивала тайком, затворив дверь поплотнее и занавесив окна, чтобы никто не увидел.

Такая я была глупая, наивная, счастливая…

Только время прошло гораздо быстрее, чем я ожидала, и совсем не радостно. Сначала умерла бабка Любослава, и с её смертью что-то пошатнулось, что-то… а вернее – всё пошло не так. На следующий же год начали приходить горестные вести – матушка скончалась, и меня даже не успели забрать домой на похороны. Не успела я отплакать по матери, как пришли вести, что Славниковичи ветки деда Борживоя ополчились против моего отца и пошли войной. Житец, конечно же, выстоял, но мир был порушен весь и разом.

Всё, что так старательно и любовно строила Любослава, рухнуло за пару лет.

Потом пришло письмо, что батюшка снова женился – на нашей ключнице, Равке. Я помнила её – немолодая, но статная и красивая женщина. Она была вдовой, пришла в Житец с маленькой дочкой, сначала служила дворовой, потом сенной, потом её повысили до горничной, а потом она стала и ключницей, на особом доверии у матушки. Равка была красивой, не такой красивой, как моя мать, но очень даже хороша. К ней многие сватались, но она никого из мужчин к себе не подпускала. До поры до времени, как оказалось…

Женитьба отца причинила мне столько же боли, как смерть матери. Если смерть – это печаль, то поступок отца не просто меня опечалил. Я расценила это, как предательство, как личную обиду. Жениться так скоро! Не выждав траура!

Я написала отцу с десяток гневных посланий, но ни на одно не получила ответа. Плата за моё обучение приходила по прежнему, но больше из Житеца не прислали ни одного подарка, ни гостинчика, ни весточки… Словно обо мне забыли. Я винила в этом мачеху, злилась на отца, и считала дни до окончания учёбы, чтобы вернуться домой.

А когда моё обучение подошло к концу, и меня с другими девами переправили на большую землю паромом, меня уже ждали – две служанки и Равка, которая сообщила, что батюшка умер, и мне необходимо как можно скорее прибыть в Житец, чтобы принять правление городом и землями.

Я вспоминала об этих давних событиях, а руки сами делали работу – чистили, скребли, вытирали. Обиходив всех лошадей и Сивко-буланко, я прошла в самый конец загона, где лежал на травяной подстилке недавно родившийся жеребёнок.

Малыш получился слабеньким, и даже не вставал на ноги. Мне приходилось кормить его, приподнимая ему голову, и переворачивать с боку на бок.

- Ну что, Задохлик? – спросила я ласково, вставая рядом с ним на колени. – Что же ты, малыш? Надо поправляться, надо сил набираться. Вон какое солнце! Бегать надо по траве, жирок нагуливать…

Жеребенок посмотрел на меня тёмными, блестящими глазами, и я почувствовала, как ему хочется бегать, как хочется на солнце и вольный воздух. Он даже слабо дёрнул тонкими ногами, словно попытался подняться, но не получилось.

- Сейчас я тебе помогу, - пообещала я и с кряхтеньем и пыхтеньем перевернула его на другой бок.

Хоть жеребенок и был маленьким и тощим, весил он всё равно в половину моего веса. Пожалуй, если не поправится, то я его и перевернуть скоро не смогу…

Тяжело вздохнув и отерев пот со лба, я напоила Задохлика и накормила медовой сытой, потому что траву он ел с трудом, а зерно и вовсе не мог. Даже дробленое и распаренное.

Наконец, все утренние приготовления были закончены, я потрепала Задохлика по холке, шепнула слова утешения, и пошла открывать загон.

Застоявшиеся за ночь лошади нетерпеливо ржали, а Сивко-буланко раздувал ноздри, пристукивая копытом.

- Геть, коняшки мои! – присвистнула я. – Паситесь, да не заблудитесь! По небу не летайте, в моря не заплывайте! На лугу паситесь, не разбредитесь!

Выпуская их на волю, я каждого оглаживала по крупу и пришлёпывала по атласным шкурам, словно благословляла.

- Всех береги, - велела я вожаку, который вышел из закона последним. – Чуть что – зови папу Мишку, он поможет.

Конь ткнулся мне в шею атласной мордой, встряхнул гривой и помчался вперёд ровной поступью – словно по речке поплыл.

Я невольно залюбовалась его бегом. Неудивительно, что за моими конями со всего государства охотятся. А после того, как я подарила Кошу Невмертичу жеребенка, охотников только прибавилось. Но мои лошади – они не для продажи. Моим лошадям не годится надевать сбрую и под седлом ходить. Если только сами не выберут себе хозяина.