Поцелуй-трава и бедовая голова - Лакота Наталья - Страница 7

- Ты… ты как это?.. – только и смогла выговорить я.

Драгомир посмотрел на меня и усмехнулся. Совсем не горько, не насмешливо, а вполне себе обыкновенно.

- Молча и руками, бабка, - сказал он, продолжая гладить жеребёнка. – Ему солнце надо? Взял и вынес. Завтра в росе искупаем. Поправится твой дохляк.

- Задохлик, - поправила я его и облизнула пересохшие губы.

- Смотрю, у тебя забор покосился, - Драгомир поднялся и подошёл к тыну. – А черепа-то не настоящие…

- Не твоё дело, - сказала я без злости. – Или разочарован? Хотел там найти настоящие головы?

Он не ответил и покачал тын.

- Топор есть? – спросил он.

- Есть, - ответила я, помедлив. – А ты умеешь заборы чинить?

- Много чего умею, - ответил он и щёлкнул ближайший череп по гладкой макушке.

Я не удержалась, чтобы не созорничать. Незаметно притопнула, и череп, вдруг повернувшись на колу, лязгнул зубами, пытаясь ухватить Драгомира за палец.

Княжич шарахнулся, споткнувшись и чуть не упав.

- Испугался? – ласково спросила я. – Так не зевай. У меня тут – хе-хе! – всё серьёзно. Раззявы без пальцев ходят, а то и без голов. Топор в сарае. Бери, если помогать взялся. А я в деревню схожу. Дела у меня там.

Драгомир мрачно глянул на меня исподлобья и пошёл к сараю.

- Приглядывай тут за ним, - велела я Одихунтьевичу, который весело скалился с крыльца. – Я в деревню.

- Пряничка там прикупи!.. – мяукнул кот мне вслед.

Ко всему прочему, он был ещё и страшный сладкоежка. Мышками брезговал, а прянички жрал – будь здоров. Особенно мятные, в сахарной глазури.

К деревне я вышла уже к полудню, когда припекало. Пот заливал лицо, и страшно хотелось умыться, но нельзя. Вода смоет заклятье. Придётся потерпеть до дома. Хотя, у меня теперь и дома соглядатай. Не проколоться бы на своих превращениях. А может… рассказать ему всё?..

Сердце моё жалобно тенькнуло. Рассказать – вдруг поверит? И будет нас уже двое… А не я одна… против всего мира…

Но тут же внутренний голос рассудительно и холодно напомнил, что не нам с Драгомиром сражаться против колдунов. Ни умения не хватит, ни сил. Погибнем ни за что. И совсем не останется на свете тех, кто вспомнит нашего пращура Яра-Ярилу, солнечную Жар-птицу, Распрекрасную девицу, и предка рода Славниковичей, который, как говорят, был огненным змеем – летал по небу и был сильнее всех и на земле и над ней.

Да и не поверит Драгомир. Посчитает, что вру всё, чтобы себя спасти. Или чтобы его вернее погубить.

Я ведь не поверила, когда мне рассказали, что мой отец убил мою мать, поймав её с любовником. Да не с каким-нибудь, а с Безбраимом, внуком Борживоя и Любославы. Убил мою мать, убил и любовника. И был вправе – за поруганную честь.

Но Славниковичи тоже не поверили, что Безбраим покусится на чужую жену, обвинили отца в убийстве и в клевете, и пошли войной.

Нет, тут невозможно признаться. Слишком многое разделяет наши семьи. И не понять, где тут правда, где ложь, но одно я знала точно – в Житец Драгомира отпускать нельзя. Костьми надо лечь, а не пустить.

В деревне я сразу пошла к старостихе и за целебные травы выменяла у неё хороший кусок свиной солонины и вяленых говяжьих рёбер на сытные похлёбки. И про пряники, конечно же не забыла. Попросила напечь на неделе.

- Ты, бабка, никак зубами обзавелась? – пошутила старостиха, укладывая в мою корзинку съестное. – Что это тебя на мяско потянуло?

- Да внучек приехал бабушку навестить, - прошамкала я. – Надо побаловать мальчонку. Своим тут скажите, чтобы парнишку моего не трогали. Он у меня до осени поживёт, лошадок моих пасти будет. Не пугайте.

- Что ты, не тронем! Не тронем! – замахала руками старостиха.

И ей было с чего испугаться. В последний раз, когда я просила крестьян не шалить и угомониться, за моей спиной стоял бурый мишка. Тогда у многих, наверное, штаны повлажнели, когда драпали без остановки через весь лес до деревни. Запомнили – уже приятно. Ещё бы подольше не забыли.

- За пряниками позже приду, - сказала я на прощанье. – С мяткой мне сделай, и с сахарком. Внучок мой любит такие – страсть!

Домой я вернулась к вечеру, но и в сумерках разглядела, что покосившийся забор стоял прямо, а в зубах у черепов торчало по пучку соломы.

- Ну умелец, - ворчала я, откупоривая черепа. – Ну стара-а-ательный!

Когда солома была повыдергана, я наведалась в конюшню.

Задохлик лежал на подстилке в своём углу и дремал. В яслях был насыпан ячмень, в поилку налита вода. Прямо хозяин появился.

Не успела я ступить на крыльцо, как с крыши на голову мне свалился Одихунтьевич – злющий, только что ядом не плевался на каждом слове.

- Гони его! – заверещал он, цепляясь когтями за мою рубашку, а заодно – за живую кожу. – Гони его! Или я его придушу ночью!

Глава 2

Первым делом я отодрала от себя верещавшего кота и от души шваркнула его в крапиву, растущую у крыльца.

- Ты совсем совесть потерял, морда шерстяная? – отругала я его, почёсывая поцарапанные места. – Ты что на меня бросаешься? У тебя когти, между прочим!

- У меня ещё и душа! И сердце ранимое! А ты меня – в крапиву-у-у-у! Ма-а-а-у! – взвыл кот, выбираясь из зарослей.

- У тебя шуба, как у барсука, - огрызнулась я. – Крапиве не достать.

- Не достать?! – возмутился Одихунтьевич, залезая обратно на крыльцо. – А нос? А лапки? Всё обожгла! Злодейка!

- Будешь ночевать во дворе, - строго напомнила я обычное наказание.

- Злодейка – это я про крапиву, между прочим, - сразу присмирел кот. – Давно пора бы её скосить. Это тоже между прочим. Это так, мысли вслух.

Похоже, он по-настоящему обиделся.

Но я тоже не спешила успокаиваться.

- Вот и скосил бы, - посоветовала я ему.

- У меня лапки! – для наглядности он показал мне свои пушистые и когтистые лапищи.

- Твои лапки – как раз боронить грядки, - ещё строже сказала я. – Ну, чем тебе гость не угодил? Задохлик, вон, сопит и радуется.

- Задохлика твоего он только под репицу не целует, - отозвался кот. – А мне – грозился!..

- Прямо-таки грозился? Тебе? И чем же?

- Свинья он! – рявкнул кот. – Гони его! Гони! Всё равно ведь обманешь и не дашь! – тут он замолчал, настороженно посмотрел на меня и уже тише спросил: - Или дашь?..

Я прекрасно понимала, что он про коня, но всё равно меня обдало удушливой, жаркой волной, едва вспомнила нашего гостя в бане.

- Конечно, не дам ему коня, - быстро произнесла я. – Но это не значит, что человека гнать надо, потому что он коту нечаянно на хвост наступил.

- Нечаянно?! – мигом взбесился Одихунтьевич и сразу всё выложил, наивная зверина: - Я сидел себе, никого не трогал! На лавке сидел! А он, такой, говорит: ещё раз пасть откроешь, я тебе бубенцы отстригу, звенеть перед кошками будет нечем! Это – как?! Это – по-человечески, ты считаешь? По-доброму?

- Жестоко, - признала я. – Как же ты без бубенчиков? Непорядок, прямо скажу.

- И я о том же! Главное – сидел себе, никого не трогал!.. – горестно затянул кот.

- Только материл его, на чём свет стоит, - подхватила я ему в тон.

- Только материл… - тут Одихунтьевич осёкся, вздыбил шерсть и рявкнул: - Ты о чём? Я и материться-то не умею! Грех это!

- Ладно, не надсажайся, болезный, - я погладила его по шкирке ногой, потому что руки были заняты. – Поговорю с ним, спасу твои бубенчики, - и нарочито зацокала языком: - Это же надо! На святое покусился, ирод!

Кот ещё что-то шипел мне вслед, но я уже не слушала. Открыла дверь, толкнув её бедром, и зашла. Одихунтьевич шипеть перестал и прошмыгнул в избу у меня под ногами, учёно поджимая хвост, чтобы дверью не прищемило.

Я зашла – и забыла затворить дверь.

Гость сидел на лавочке, у зажжённого светца, и резал новое топорище взамен моего старого. А на столе стояли свежеиспеченные лепёшки и речная мелкая рыбёшка, зажаренная в масле до хрустящей золотистой корочки.

Но это всё ладно, это можно было пережить и без потрясений, а вот как не потрястись, когда гость сидит, как у себя дома – в одних исподних штанах, а сверху на нём из одёжки только нательный крест.