Попаданка. Эра Пепла - Прохорова Надежда - Страница 6

Вдалеке, у кромки леса, я увидела пастуха — подроска лет четырнадцати-пятнадцати в больших, не по размеру, сапогах. Он посвистывал, покрикивал на небольшое стадо коров, ловко щёлкая длинным кнутом, который в его руках казался не орудием, а продолжением воли. Картина была настолько цельной и гармоничной, что я засмотрелась. Он уловил мой взгляд и, смущённо покраснев, отвернулся, подгоняя коров. Здесь своя красота, суровая и настоящая.

Телега свернула за поворот, и передо мной открылся вид, от которого дыхание на миг остановилось.

Поля. Бескрайние, уходящие к самому горизонту. Они были не унылыми, а просто… разными. Зелёные, бурые, только что вспаханные — огромное лоскутное одеяло, сшитое заботливыми руками. И на них, согнувшись, работали люди. Много людей. Сотни.

Присмотревшись, я поняла, что в основном это были женщины и девушки. Все в простых, практичных платьях, с платками на головах. Они пололи, рыхлили землю, таскали корзины. Их движения были хоть и усталыми, но полными привычной ловкости. Между рядами размеренно ходили мужчины — они не похожи на надзирателей, вид у них как у смотрителей, но есть одно, но. В руках у них были плети. Холодок прошелся вдоль позвоночника, зачем им плети? Я окинула взглядом окружающих людей, но никого не пытали и тем более не наказывали, значит для устрашения плети? Или все же… Они висели на поясах или были зажаты под мышкой, пока не использовались по прямому назначению. От этой мысли стало не по себе, но паники не было. Была трезвая оценка: наказание здесь строже, чем я привыкла.

Телега остановилась на краю поля. Тётя Нурсил, не оборачиваясь, бросила через плечо голос, в котором слышался приказ:

— Бери лопату, Онира. Работа не ждёт.

Неприятно, и не привычна к такому общению, но я послушно слезла. Подошла к кузову. Там лежала лопата. Не лёгкая, а солидная, с широким железным совком и длинным, гладким черенком. Я попыталась её поднять. Для тела Ониры, у которой явно было сильное истощение организма, она была тяжёлой, но не невозможной. Мускулы дрогнули, но выдержали. «Справимся», — подумала я про себя и про это незнакомое тело.

Вытащив лопату, я пошла вслед за «заботливой тётей». Каждый шаг по рыхлой земле давался с усилием. А в голове, поверх усталости и лёгкого смятения, чётко и ясно загорелась первая, самая важная цель: **узнать**. Узнать всё об этом месте. А что может быть лучшим источником информации, чем женские коллективы? Да, это, конечно, не интернет, но хоть что-то. Я заметила, как женщины на соседних делянках перебрасывались короткими фразами, украдкой переглядывались. Там была жизнь, были связи. Туда нужно было встроиться.

Тётя Нурсил махнула мне рукой, указывая на узкую, необработанную полосу земли.

— Вот твой участок. Вскопаешь до полудня. Неглубоко, на штык. Поняла?

Я кивнула, перехватывая лопату покрепче. Обернулась и направилась в сторону, куда указала тетя Нурсил. Что значит «на штык»? Это сколько? Я ж совсем ничего не знаю о земледелии. Я родилась и жила в столице. Что же делать? Паника, тупая и бесполезная, попыталась подобраться к горлу. Я вжала её внутрь, заставила себя дышать ровно. Посмотрела на соседку слева — женщину лет тридцати, которая, не поднимая головы, ритмично и легко вгоняла лопату в землю, отворачивала пласт земли. Глубина была примерно по колено лопате. «На штык» — значит, на всю длину железного совка. Ладно. Могу повторить. Может, не так быстро, не так ловко, но смогу.

Я уперла лопату в землю, наступила на край совка ногой, чувствуя сопротивление плотной почвы. Первый пласт с хрустом перевернулся, обнажив влажную, тёмную землю. Запах свежей почвы ударил в нос — терпкий, насыщенный, живой. Это было тяжело. Мои руки дрожали от непривычного усилия. Но это было начало. Первая борозда в моей жизни. И пока я копала, я слушала. Слушала отрывистый разговор двух женщин через ряд, слышала, как одна жаловалась на боль в спине, а другая советовала приложить к пояснице лист лопуха после работы. Слышала, как обсуждали, не будет ли к вечеру дождя. Простые, бытовые, жизненно важные вещи. Это и была первая ниточка. Первая крупица понимания. Остальное, надеялась я, придёт вместе с потом и усталостью, которые, как ни странно, начали ощущаться почти как свои.

Интересно, а сколько длится рабочая смена?

Глава 5

Лопата врезалась в землю с мягким стуком, отдаваясь в костяшках рук. Я копала. Методично, почти механически, но мой разум работал без устали. Мой мозг, отточенный на быстрой оценке обстановки, сканировал окружение.

Смотрители. Их было трое.

Они не стояли над душой. Они размеренно прохаживались по границам поля, их взгляды скользили по работающим без злобы. Скорее, с деловым интересом. Один из них, помоложе, что-то крикнул группе парней, таскающих бочку, и те рассмеялись. Громко, открыто. Никакого страха в ответ — только ухмылки и ответные шутки.

Я увидела, как рыжеволосая девушка с соседней грядки, вытирая лоб, перебросилась пару фразами с тем самым молодым смотрителем. Она улыбалась. Он в ответ что-то сказал, и её смех прозвенел по полю — звонко и свободно. Между ними пробежала искра — не подчинения, а простого человеческого общения. Так общаются люди, которые уважают друг друга. Старый страх Ониры, живший в глубине памяти, попытался пошевелиться, но я его заглушила. Рано судить. Мир явно был сложнее и светлее, чем рисовало её испуганное воображение.

Жажда подступила внезапно, пересохшее горло сжала спазмом. Я увидела бочку с водой и общую деревянную кружку на цепи. Подошла. Вода была прохладной, с лёгким, свежим привкусом дерева. Я пила большими глотками, и это было прекрасно — просто, как сама жизнь.

И тут меня осенило.

Воздух. Он был тёплым, влажным, пахнущим почками и молодой травой. Весна. Я замерла с кружкой у губ. Последнее, что я помнила из своей жизни— холодный ноябрьский ветер и первый снег. Ноябрь. А здесь... Весна. Я окинула взглядом поле, покрытое первой зеленью. Похоже на середину или конец апреля. Разрыв во времени ударил по сознанию, заставив сердце учащённо биться. Я не просто в другом теле. Я в другом времени года. Возможно, в другом году. Меня перенесло во времени. Мысль о том, что всё вокруг — настоящее прошлое, на миг затуманила зрение. Какой сейчас год? И как… как такое возможно?

Я сглотнула, поставила кружку на место, заставив руки не дрожать. Фокус. Нужно фокусироваться на деталях, а не на шоке, который пытается захлестнуть.

И тут я уловила женские голоса — тихий пере шёпот.

Две женщины постарше стояли чуть в стороне. Они не смотрели друг на друга, но их шёпот был отчётливым.

— ...в Дорике. Ещё одну проклятую вычислили.

— Мать пресвятая, помилуй... Когда ж это закончится?

Проклятые.

Слово повисло в воздухе — холодное, колючее, чуждое весенней неге. Не «больные». Не «умирающие». «Проклятые». Оно звучало как окончательный приговор, высеченный на камне.

Но мой рациональный ум, мой старый, верный защитник, тут же зашевелился, начал судорожно искать рациональное зерно. Я оглядела простую одежду людей, грубые инструменты, весь этот уклад. Общество, судя по всему, было средневековым или близким к тому. А в такие времена любая серьёзная болезнь, любая эпидемия, могла с лёгкостью считаться проклятием. Чума, оспа, холера… Да, я помнила, как в школе нам рассказывали: человечество, не имея ни микроскопов, ни знаний о настоящих причинах болезней, объясняло их «карой небесной», «наваждением», «проклятием» за грехи. Так было проще. Так было страшнее, но понятнее.

Пока не появились микроскопы, антибиотики, вакцины, всё необъяснимое и смертельное легко обрастало мистическим ужасом. Здесь, в этом мире, где не было и намёка на цивилизацию в моём понимании, этот механизм работал в полную силу. Что-то не так с человеком? Несёт угрозу? Непонятно, как лечить? Значит, он «проклят». Логика была простой, беспощадной и, что самое ужасное, — не лишённой своего жуткого смысла.

Солнце почти поднялось к полудню, и его лучи стали ласково припекать. Вдруг — плавное движение. По всему полю люди стали откладывать инструменты, отряхивать руки и единым потоком направляться в одну сторону. Туда, где вдалеке стоял большой шатёр из светлого полотна. Я видела его краем глаза утром, но не придала значения.