Попаданка. Эра Пепла - Прохорова Надежда - Страница 7

Похоже, перерыв или конец смены. Ясно.

Я вытащила лопату из земли, отряхнула лезвие и присоединилась к общему движению. Шла, чувствуя приятную усталость в мышцах, но любопытство пересиливало. Что там, под шатром? Выдача пищи? Учет?

Я шла в толпе, среди запахов земли и травы. Взгляды людей иногда останавливались на мне, но быстро отводились — без неприязни, просто с обычным любопытством. Я была здесь как все. И это, как ни странно, давало чувство временной безопасности. Пока я одна из многих — я невидимка.

Шатёр приближался. Он оказался светлым и просторным. Под его пологом царила мягкая тень, слышался оживлённый, но спокойный гул голосов. Сердце забилось от предвкушения. Сейчас я увижу немного больше. Сделаю ещё один шаг к пониманию этого мира.

Сжимая в ладонях черенок лопаты, я сделала последние шаги и ступила под спасительную сеньшатра.

Глава 6

Тень под шатром оказалась густой, прохладной и невероятно шумной. Воздух пах пылью, потом и чем-то кисловатым — забродившим квасом или прокисшим молоком. Люди сгрудились в беспорядочную, но на удивление терпеливую очередь, протянувшуюся к длинному деревянному прилавку. За ним, в полумраке, маячили фигуры приказчиков и груды каких-то тюков.

Очередь двигалась быстро, с тихим гулом разговоров. И первое, что я увидела — тётка Нурсил, ловко протиснувшаяся вперёд. Она что-то коротко и чётко сказала приказчику, тот лишь кивнул и вручил ей четыре деревянных прямоугольника. Она приняла их не как награду, а как положенную дань, сунула в складки платья и тут же начала искать меня глазами. Её взгляд, холодный и цепкий, нашёл меня в толпе и приклеился — наблюдающий, оценивающий.

Когда подошла моя очередь, приказчик, не глядя на меня, спросил хриплым голосом:

— Имя?

— Онира, — выдохнула я.

— Провизия и хозбыт.

Он шлёпнул мне на ладонь два деревянных талона. Они были тёплыми, почти живыми от множества прикосновений. Один — с аккуратно выжженным знаком колоса. Второй — с грубым рисунком, похожим на гребень и волну. Я сжала их в кулаке, и они впились в кожу чёткими гранями. Мои. Первая, крошечная собственность в этом новом и не до конца понятном мире.

И в тот же миг я ощутила её взгляд на своей спине. Тяжёлый, властный, неотступный. Не к добру она так на меня смотрит, думала я, чувствуя, как сжимается желудок. Но выбора у меня не было. Я пошла к телеге, где меня уже ждали тётка со своим сыном Джаком.

Они сидели на своих местах. Взгляд тётки Нурсил безошибочно опустился к моему кулаку, сжимавшему талоны. Ни слова. Просто взгляд. И в нём читалась вся история: эти деревянные плашки уже были для неё собственностью. Но она лишь вернула свой взгляд на моё лицо, её глаза стали холодными щелочками.

— Залезай, — бросила она приказным тоном. А потом, уже обращаясь к сыну, сменила интонацию на более ласковую: — Домой, Джак.

Дорога обратно была мучительной. Телега подпрыгивала на каждой кочке, отдаваясь ноющей болью в спине. Я очень сильно хотела есть — живот скрутило в тугой, болезненный узел. Где можно обменять талоны? Я видела, как другие люди прямо у шатра подходили к другому прилавку и получали за «хозбытовые» талоны куски мыла, свёртки с солью, и ткань. Мысли метались. Ладно, по ходу дела разберусь. На голодный желудок всё равно невозможно трезво думать.

Телега резко остановилась. Я вздрогнула. Мы уже были у моего покосившегося забора. Солнце ещё было довольно высоко, золотя верхушки деревьев. Если я правильно понимаю, до захода солнца ещё часов пять. Отлично, успею осмотреть дом, но первым делом нужно покушать.

Я спрыгнула на землю, и мои ноги, одеревеневшие от долгого сидения, чуть не подкосились. Сделала шаг к калитке, уже чувствуя запах собственного дома — влажной земли и молодой зелени.

— Онира.

Её голос был как удар хлыстом по обнажённым нервам. Я обернулась. Она стояла у телеги, её рука была вытянута вперёд, ладонь раскрыта. Простой, безоговорочный жест хозяина. В её глазах не было ни злости, ни торжества. Была спокойная уверенность. Как у человека, который протягивает руку за своей же кружкой.

И в этот миг в памяти вспыхнуло не моё, а воспоминание Ониры. Чёткое, как будто это было вчера: её собственная, худая рука разжимает пальцы и кладёт такие же деревянные плашки на эту же грубую ладонь. Снова и снова. Неделя за неделей. И сопутствующее чувство — горькое, приглушённое, привычное — что так и должно быть. Что у неё нет права на то, что она заработала.

Вот оно как. Они не просто забрали вещи отца Ониры. Они присвоили её жизнь. Её труд, её пот, её время превратили в ресурс, который они качали, как воду из колодца.

Ярость поднялась из самой глубины, горячая и слепая, сжигая горло. Мои пальцы в кармане так сильно сжали талоны, что дерево, казалось, вот-вот треснет. Нет. Это моё. Я это выстрадала.

Тётка смотрела на меня уже с лёгким, но чётким намёком на нетерпение. И холодный голос разума прорезал пыл ярости: отдай. Отдай им талоны, иначе они заподозрят, что ты не Онира.

Это было страшнее всего. Глотнув воздух, полный запахов улицы и собственного страха, я вытащила из кармана два талона. Не глядя на неё, положила их на её ладонь. Дерево глухо стукнуло о кожу.

Тётка даже не взглянула. Её пальцы сомкнулись над моей «оплатой».

— Жди, — бросила она коротко, развернулась и зашагала прочь, в сторону соседней улицы. Джак, усмехнувшись, хлопнул вожжами, и телега с лошадью покатила в том же направлении.

Я стояла как вкопанная, сжав пустые кулаки. Она жила так близко, через три дома от моего, на другой стороне улицы. Всегда на расстоянии вытянутой руки. Всегда в курсе всего.

Минуты тянулись мучительно. Я слышала, как где-то лаяла собака, кричали дети. Наконец, её тяжёлые, размеренные шаги вернулись. В руках она несла небольшой узелок из грубой, небелёной ткани.

Она подошла вплотную, нарушая личное пространство. Не протянула, а сунула этот свёрток мне в руки. Её пальцы на миг впились в моё запястье — цепко, словно проверяя упругость плоти. Потом она развернулась и ушла, не сказав больше ни слова.

Я осталась одна на пустынной улице, с жалким узелком в руках. Чувство унижения было таким острым, физическим, что хотелось кричать. Или разбить этот свёрток о землю. Так, спокойно, — прошептала я себе. — Это ничем не поможет.

Вместо этого я открыла калитку, зашла за свой забор и направилась к дому. Дверь захлопнулась за моей спиной, отрезав меня от внешнего мира густым, знакомым полумраком. Я стояла в комнате, дрожа от усталости и невысказанной ярости. Потом подошла к стулу и развязала узел.

Внутри лежало: три варёных яйца, уже холодных, с потрескавшейся скорлупой. Небольшой, тёмный, волокнистый ломтик вяленого мяса, от которого пахло дымом и травами. Кусок чёрного хлеба, уже изрядно зачерствевший. И небольшая глиняная миска, прикрытая тряпицей, — внутри остывшая гречневая каша, простая, без масла.

Ничего из «хозбыта», даже куска мыла. Тот талон, видимо, пошёл в «общий котёл». Или просто стал её бонусом.

Я смотрела на эту «плату». И я тут же подсчитала: калорийность критически низкая. Белка недостаточно для восстановления мышц после такого труда. Это не питание. Это подачка, чтобы организм не отключился до завтрашнего рабочего дня. Чтобы «инструмент» не сломался раньше времени. Так вот почему тело Ониры такое худое и истощённое — стараниями тётки.

Руки затряслись сильнее — теперь от слабости. В глазах поплыли тёмные пятна. Голод, отложенный на время адреналином, навалился всей своей тяжестью. Если сейчас не поесть, я не смогу даже нормально осмотреть дом. Сил не хватит.

Я взяла одно яйцо. Очистила его, и скорлупа посыпалась на пол мелкими кусочками. Первый укус... и тело ответило волной благодарности — такой животной, такой первобытной, что на глаза навернулись слёзы. От злости или от облегчения, я сама не знала. Я съела его быстро, вместе с кусочком хлеба, давясь, но чувствуя, как тепло и слабая энергия растекаются по закоченевшим внутренностям. Голова прояснилась. Дрожь в руках утихла.