Попаданка. Эра Пепла - Прохорова Надежда - Страница 5

*Девочка, лет девяти-десяти. Она стоит на этом самом пороге, тонкими пальцами вцепившись в косяк, и смотрит, как соседские мужики выносят на улицу длинный, грубый ящик, сколоченный из тёса. В доме ещё пахнет травами, которыми лечили ее отца, и чем-то тяжёлым, окончательным, чего она не понимает, но чувствует кожей. Папа больше не проснётся. Не засмеётся своим грудным смехом. Не поднимет её на руки и не назовёт «принцессой». Огромная, тихая, всепоглощающая пустота медленно заполняет мир, делая его плоским и бесцветным. *

*А потом появляется она. Тётя Нурсил. Сводная сестра отца, о которой девочка раньше лишь слышала редкие упоминания. Сухая, холодная, с острым, как серп, взглядом, который будто взвешивает всё на вес медяков. И её сыном Джаком, уже тогда рослым и смотрящим на мир с наглой усмешкой. *

*Ещё картинка, острая, как осколок стекла, вонзившийся в память: тётя Нурсил методично копается в отцовском сундуке. Вытаскивает его лучшую, праздничную рубаху, добротные, почти новые сапоги, дорогой ему набор стамесок и резцов. «Мужчине в хозяйстве пригодится», — говорит она ровным, лишённым интонации голосом, отдавая всё Джаку. Мальчишка, уже тогда коренастый и сильный, самодовольно ухмыляется, примеряя сапоги. Девочка молча смотрит из щели в притворённой двери, сжав кулачки так, что короткие ногти впиваются в ладони до крови. Внутри — ледяная, беспомощная ярость и чувство чудовищной, душащей несправедливости, на которую у неё нет ни сил, ни права. *

Ледяная волна ненависти, острой и кристально чистой, прокатилась по мне, заставив сжаться желудок. Это была не моя ненависть. Это была глухая обида и горькая, невыплаканная горечь самой Ониры, всколыхнувшиеся где-то в тёмных глубинах этого тела, которое я теперь занимала без спроса. Осиротевшая в девочка, и как в самых мерзких традициях — «заботливые» родственнички, пришедшие не утешить, а подобрать остатки. По этим внезапным, чужим эмоциям я уже понимала главное: здесь, в этом доме, с этими людьми, лучше быть тихой тенью и помалкивать, чтобы они не заподозрили подмену.

Я шла и по капле, по крупице понимала своё положение всё яснее. Я в чужом теле. Вокруг меня мир, который пахнет навозом и дымом, а не бензином и бетонной пылью. Возможно, я перенеслась в прошлое? Безумная, фантастическая мысль пронеслась в голове, но я тут же отогнала её, зажала в угол сознания. Нет. Нельзя цепляться за это. Пока что информации катастрофически мало, а строить теории — верный путь сойти с ума.

Но если этим родственничкам было наплевать на живую, настоящую Ониру, значит, вот он, мой маленький шанс. Тётя Нурсил не была близка с племянницей, не знала её, и ее привычек. Если я буду осторожна, не стану лезть с вопросами — тем более я была уверена, что «добрая тетушка» не станет утруждать себя ответами вдруг ставшей любопытной до чего-то Онире, буду вести себя как обычно — покорно, незаметно, с опущенными глазами — у меня есть шанс не выдать себя с головой в первые же сутки.

Я подошла к телеге. На облучке, к нам спиной, сидела та самая женщина с тугой, как верёвка, седой косой, уложенной в твёрдый, не допускающий непослушания узел на затылке. Тётя Нурсил. Она не обернулась, не пошевелилась. Её спина, даже сквозь домотканую одежду, выглядела прямой и негнущейся, словно железный прут.

Не дожидаясь приказа, я забралась в кузов телеги, уселась на жёсткие доски, поджав под себя холодные ноги. Джак, не глядя на меня, фыркнул, взгромоздился рядом с матерью, взял вожжи. Лошадь, почуяв движение, напряглась. Телега с глухим скрипом несмазанных осей и стуком колёс тронулась, подпрыгивая на первых же ухабах дороги. Я закрыла глаза на секунду, пытаясь собрать в кулак рассыпающиеся мысли, заглушить панический гул в ушах.

*Я — Нина Соколова. Сейчас я нахожусь в неизвестном месте, и почему-то — в теле неизвестной мне девушки по имени Онира.* Делая глубокий вдох и вдыхая невероятно чистый, колючий от прохлады раннего утра деревенский воздух, пахнущий дымом, навозом и прелой соломой, я дала себе первую, чёткую установку: во-первых, собрать как можно больше информации, понять, где я и что это за место. Во-вторых, собирать эту информацию нужно максимально аккуратно, чтобы не подвергнуть себя лишней опасности. В-третьих, выжить. Просто выжить. Всё остальное — потом.

Открыв глаза, я заставила себя начать анализировать. Первый и самый очевидный объект для изучения — деревня, по которой наша телега теперь размеренно катилась. И второй, не менее важный вопрос, который висел в воздухе: а куда, собственно, это мы с самого утра, едва взошло солнце, едем?

Глава 4

Телега двигалась неспешно, лошадь брела усталой рысцой. Каждый камень на разбитой дороге отдавался в моих костях глухой болью, но уже не такой острой — тело, кажется, начинало привыкать. Я сидела, стараясь не подпрыгивать слишком сильно, и впитывала каждую деталь, как губка, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

Деревня давно проснулась. Мы проезжали мимо домов, и жизнь здесь текла в непривычном, медленном ритме. Женщины в темных платьях и платках выносили во дворы деревянные ушаты, подвязывали коз у плетней. Мужики в простых рубахах грузили на телеги мешки. Дети носились между избами, играя в салки с палками. Их смех, звонкий и чистый, наконец-то пробился сквозь утреннюю тишину. У одной завалинки мальчонка лет пяти с восторгом кормил крошками горстку кур, и я невольно улыбнулась. Простота этого момента согревала душу, словно лучик солнца сквозь тучи.

И всё же — ни одной знакомой детали. Мои глаза метались впустую. *Столбы.* Я искала хоть один. Электрический, телефонный. Но над крышами тянулось только чистое утреннее небо да дымки из труб. Ни проводов, ни линий. И тем более фонарей не было. Хотя я это заметила сразу, еще когда выглядывала в окно из дома, в котором очнулась. Тогда это показалось странным, но не пугающим. Скорее, завораживающим — как будто время здесь текло по иному руслу.

*Инфраструктура.* Никаких магазинов. Ни кафе, ни забегаловок. Ни асфальта. Только утоптанная земля, блестящая от росы. Дорога дышала — на ней оставались следы от колёс, ног и копыт, будто огромная, неторопливая летопись, написанная самой жизнью.

*Технологии.* Это было самым удивительным. Я всматривалась в руки людей. Ни у кого не было телефонов. Вместо этого — плетёные корзины, гладкие от времени вёдра, блестящие на солнце серпы. Руки, сжимающие вожжи. Не было на улицах велосипедов, не говоря уже о машинах. Всё, что двигалось — это телеги да пешеходы. Я чувствовала себя попавшей на историческую реконструкцию, такую живую и точную, что дух захватывало. Это пахло свежим хлебом, дымом и влажной землёй. Запах был честным и прямым, без химической примеси.

В самом конце деревни, на пригорке, стояло большое здание из тёмного кирпича. Оно выделялось на фоне бревенчатых изб. У его массивных деревянных ворот стояли двое мужчин в одинаковой, тёмной, не крестьянской одежде. Стража? Память Ониры молчала, но в груди ёкнуло — не страх, а настороженное любопытство. Что они охраняют? Я быстро отвела глаза, решив не привлекать внимания. Инстинкт подсказывал: пока ты здесь новичок, лучше наблюдать, а не задавать вопросы.

Когда последние дома остались позади, я с надеждой уставилась на дорогу вперёд. Может, за деревней… Но нет. Только грунтовая дорога, уходящая меж полей и перелесков. Ни асфальта, ни знаков. Дорога-странница, ведущая в неизвестность.

Тогда я подняла голову к небу. Чистому, бездонному, синеющему к зениту. Я искала хоть намёк. След самолёта. Белую полосу. Но небо было пустым и безмолвным. Только высоко парили какие-то крупные птицы, да пара ласточек стрелой пронеслась над самой землёй. *Нет авиации.* От этой мысли стало немного неуютно, будто мир стал меньше, тише, но в то же время грандиознее в своей первозданной чистоте.