Тётка с багажом, или билет в молодость! - Кахр Ирин - Страница 16

Тоня махнула рукой, делая вид, что ничего страшного не случилось. Не рассказывать же ему про отравление и астральные путешествия.

— Жива, и ладно. А голова... пройдёт. Не в первый раз. Бывало и хуже.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, и Тоня вдруг почувствовала, что этот парень видит больше, чем говорит.

— Вы сейчас другая, — заметил он негромко. — Раньше вы на меня и не смотрели. А теперь... по-человечески говорите. Изменились, повзрослели, что ли.

Тоне послышалось в его словах «поумнела», и она мысленно усмехнулась.

— Раньше я дура была, — спокойно отозвалась, пожав плечами. — Обморок, видно, мозги прочистил. Знаете, как в анекдоте: ударился головой — и поумнел. Бывает такое? Бывает. Вот у меня и случилось.

Демид улыбнулся — тепло, без тени насмешки, и в этой улыбке оказалось что-то такое, от чего у Тони кольнуло в груди.

— Ну и хорошо. Значит, не зря всё. Всё к лучшему.

Он допил чай, поставил чашку на блюдце, поднялся, поправил мундир. Мундир сидел на нём ладно, не мешком, как на профессоре, и не как на манекене, как на князе, — а по-человечески, с запасом на движение.

— Пойду я, Кира Петровна. Если что надо — зовите. Я всегда помогу. И к мастерам, если захотите, могу съездить. Познакомлю, покажу, расскажу.

— Спасибо, Демид Фёдорович. — Тоня встала, проводила его до дверей. — Я подумаю. И, скорее всего, скоро дам знать.

Когда экипаж скрылся за воротами, она вернулась в кабинет. Экономка уже убрала посуду и сидела над бумагами, терпеливо ожидая продолжения. Солнце уже клонилось к закату, и комната наполнилась золотистым светом, от которого пыль казалась искрящейся.

— Хороший он, барышня, — как бы невзначай проговорила женщина, не поднимая головы от новой кипы бумаг. — Толковый. И смотрит на вас... по-особенному. Не так, как другие.

— Знаю, — вздохнула Тоня, плюхаясь в кресло. — Ладно, давай дальше. Бумаги сами себя не прочитают, а месяц — он не резиновый.

Они продолжили. Меланья читала, Тоня записывала, иногда переспрашивая или уточняя у экономки значение незнакомых ей слов, иногда они обе замолкали, глядя в окно, где медленно угасал день.

К вечеру глаза слипались у обоих. И хотя Меланья не подавала виду, по тому как она всё же замедлилась в чтении, Тоня поняла, пора закругляться. И сославшись на свою сильную усталость, разрешила Меланье уйти. Женщина поверила и торопливо ушла, пообещав завтра «прям с петухами» продолжить помогать.

А Тоня осталась. Заскучав, через какое-то время достала сфер-шар. Тот мерцал, переливался, внутри плавали искры, словно снег в новогоднем шаре. Она уже почти привыкла к его теплу и лёгкой вибрации, как привыкают к смартфону в кармане.

Шар завибрировал — вызов от князя.

— Доброго вечера, Кира Петровна, — даже в приветствии голос, как всегда ледяной, вежливый до скрежета, — как успехи?

— Вникаю. — Тоня вздохнула. — Медленно, но вникаю. Бумаг много, глаза устают. Пришлось даже Меланью попросить читать вслух.

— Разумно. — В голосе князя послышалось что-то похожее на одобрение. — Я завтра пришлю вам список того, на что обратить внимание. И советую встретиться с профессором. Он без ума от вашей идеи, может быть полезен. И, возможно, подскажет, как разобраться в технической документации.

— Спасибо. — Князь коротко попрощался, и шар погас. — До свидания, — ответила Тоня уже погасшему шару и, откинувшись в кресле, посмотрела на стопки бумаг, на букет полевых цветов, на свои молодые руки, которые уже не казались такими чужими. Пальцы пахли карандашным грифелем и чернилами — запах её прошлой жизни.

Вспомнила Демида — спокойный взгляд, уверенные руки, ни грамма фальши. Таким мужикам можно доверять и жизнь, и дело. Вспомнила князя — холодный, как айсберг, но за ним, как за каменной стеной. И профессора — чудаковатого, рассеянного, но с горящими глазами.

— Месяц, — прошептала она. — Либо покажу себя, либо замуж. Ну уж нет, я лучше покажу.

Потом подумала о Муське — где-то там, в её мире, шерстяная наверняка уже нашла новых кормильцев и спит на чужом диване, вылизывает лапу и презрительно смотрит на чужих людей. Представила, как та дрыгает хвостом, требуя внимания.

— Да что ж твою мохнатую душу, — пробормотала Тоня. — Если бы не ты с переноской, я бы в это всё не вляпалась. Сидела бы сейчас в архиве, копалась в старых бумагах, пила чай с печеньками. А тут... заводы, женихи, заседания.

Она вздохнула, закрыла глаза и провалилась в сон — прямо в кресле, под ворохом бумаг. Голова свесилась набок, рука сжимала сфер-шар, на губах застыла полуулыбка. Снилось ей поле, васильки, и Демид, который протягивает ей букет и говорит: «Не бойтесь, Кира Петровна, я рядом». А рядом бродит Муська, ловит мышей и довольно мурлычет.

ГЛАВА 8. Профессор и тёмные дела

Утро вползло в комнату серым, каким-то выцветшим светом, словно небо решило не напрягаться и не тратить яркие краски на такой непримечательный день. Тоня открыла глаза и первым делом почувствовала, как затекла шея — так и есть, она проспала всю ночь в кресле, заваленная бумагами, которые так и не разобрала до конца.

За стёклами моросил мелкий, нудный дождь, такой привычный и тоскливый, что на миг Тоне показалось — она снова дома, в своей двушке на пятом этаже, за окном такая же серость, а на плите закипает чайник.

Но вместо этого в ноздри ударил аромат старых книг, табака и того самого неуловимого озона, который витал в кабинете отца. Пылинки танцевали в сером свете, падая на стопки бумаг, на чернильницу с высохшими чернилами, на потрёпанный ежедневник, куда она вчера записывала свои конспекты.

Потом Тоня случайно взглянула в зеркало, висевшее между шкафами, и снова вздрогнула. Чужие светлые волосы растрепались, свисая в разные стороны, как солома после урагана. Чужие серые глаза смотрели устало, с красными прожилками — видно, ночь в кресле не прошла даром.

— Дожилась, Антонина, — буркнула Тоня отражению, и голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — Сидишь как первоклашка, Меланью слушаешь, да второпях записываешь всё, что кажется важным, чтобы через час не забыть, о чём речь шла. А потом ещё и на столе спишь...

Она прошлась по кабинету, и вдруг вспомнила — князь же обещал прислать список. Взяла сфер-шар, стоявший на столе, коснулась — сообщений нет. Забыл? Или не успел? Но тут же подумала: мало ли, вдруг прислал со слугой, пока она спала.

Она вышла в коридор, позвала экономка. Та появилась почти сразу, вытирая руки о передник.

— Барышня? Что-то случилось?

— Да нет, Меланья. Князь утром записку не присылал? Или что ещё со слугой?

— Нет, барышня. Никого не было. А вы что ждали?

— Да так, обещал кое-что прислать. Видно, не успел. Ладно, иди.

Меланья кивнула и ушла, а Тоня вернулась в кабинет, размышляя. Князь пока не подводил — значит, у него есть причина. Значит остаётся ждать.

Она подошла к портрету, висевшему на стене — раньше она его не замечала, а теперь, после позавчерашнего разглядывания фотографий в Сферуме, вдруг обратила внимание. Мужчина в строгом сюртуке, с усталыми, но добрыми глазами, с лёгкой проседью на висках. Сходство с той самой Кирой, чьё тело она теперь носила, оказалось поразительным — те же скулы, тот же разрез глаз, только мужские, более жёсткие, и выражение лица совсем другое, не пустое, а умное, даже немного грустное. Тоня задержалась перед портретом, разглядывая каждую морщинку на лице этого незнакомого человека.

— Пётр Ильич, — сказала она вслух, чувствуя, как внутри поднимается что-то горькое. — Ты уж прости, что я в теле твоей дочери. Сама не знаю, как вышло, не по своей воле. А твоя Кира... ну, дура она была, дура. В столице развлекалась, пока ты тут горбатился. Снимала себя, выкладывала в Сферуме, уточку складывала, а ты, наверное, ждал, когда она хоть раз приедет, хоть раз письмо напишет. Я таких историй насмотрелась — дети забывают родителей, родители ждут, а потом уже поздно.