Тётка с багажом, или билет в молодость! - Кахр Ирин - Страница 15

Меланья начала читать. Голос у неё низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой — наверное, от долгого молчания. Она читала медленно, но складно, иногда запинаясь на длинных словах и витиеватых оборотах, но тут же поправлялась и шла дальше. Тоня слушала, запоминала цифры, имена, даты.

Тоня с облегчением отметила, что даты и цифры она понимала — месяцы назывались знакомо, летоисчисление шло от Рождества Христова, а не от чего-то местного. С этим повезло.

— «Поставка угля в количестве двухсот пудов, срок — до пятнадцатого мая...» — читала экономка.

— Пудов? — переспросила Тоня, быстро строча в ежедневнике по-русски. — У них тут пуды? Ладно, бывает.

— «Согласно договору от третьего марта тысяча восемьсот восемьдесят пятого года...»

— Восемьсот восемьдесят пятого? — Тоня присвистнула. — Они что, в позапрошлом веке живут? Хотя да, по технике похоже.

Она писала, и карандаш тихо шуршал по бумаге. Буквы получались знакомые, родные, и от этого на душе становилось чуточку теплее.

Чем дальше, тем больше Тоня мрачнела. Долги, судебные тяжбы, сорванные поставки, неоплаченные счета — но ничего явно криминального. Обычная деловая рутина, просто в запущенном состоянии. Так сразу правду не найдёшь, придётся копать глубже. Но где бы взять таких людей, которые помогли бы, не вызывая подозрения?

— Меланья, а вот этот, — Тоня ткнула пальцем в имя, которое Меланья только что прочла, — Аристарх Викторович. Он часто с отцом дела вёл?

Экономка поморщилась так, будто съела недосолённый огурец, и даже передёрнула плечами:

— Этот... Ой, барышня, не любила я его. Глаза у него нехорошие. Всё улыбается, а сам как удав — смотрит и прикидывает, с какого бока удобнее укусить. Батюшка ваш с ним осторожно держался, хоть и дела вели. Приедет, бывало, сядет в это самое кресло, ногу на ногу, и молчит. А молчит — страшнее, чем говорит.

— Ещё один паукообразный, вид тарантул, — деловито хмыкнула Тоня, записывая имя крупными буквами и обводя его кружочком. — Ядовитый. Запомним.

Она быстро строчила дальше, фиксируя цифры, даты, имена. Информации много, и вся она лезла в голову, как в бездонную бочку — влезало, но не удерживалось. Правильно она решила записывать, хоть на русском. Закончив с очередной папкой, Тоня откинулась в кресле и потёрла виски.

Женщина заглянула через плечо, округлила глаза:

— Барышня, а это что за буквы? Я таких не знаю. Похоже на ворожбу какую-то.

— Шифр, — не моргнув глазом соврала Тоня, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — В институте нас учили, чтобы никто чужой не прочитал. Важные заметки. А вы, Меланья, никому не говорите, ладно? Это секрет.

Экономка понимающе кивнула, прижав палец к губам. Тоня мысленно выдохнула — пронесло.

Через пару часов даже Меланья вошла в раж, начав вдруг комментировать прочитанное, вспоминая что-то о тех событиях или людях.

— Вот это, барышня, — женщина ткнула пальцем в один из листов, — это поставка для завода. Тут написано, что детали бракованные пришли, а оплату всё равно взяли. Кто взял? Аристарх Викторович и взял, его подпись.

— А подпись его ты знаешь?

— Знаю, барышня. У меня память на такие вещи хорошая. Он всегда одну закорючку ставит — как змея извивается.

Тоня записала и это. Хихикнула про себя: тарантул ядовитый, а пишет как змея — гад на гада всё равно гад.

Внизу хлопнула дверь. Экономка выглянула в окно, и лицо её расплылось в улыбке.

— Барышня, там Демид Фёдорович приехал! С цветами! Глядите-ка, сам приехал!

Тоня поднялась, одёрнула платье. Без корсета, слава богам — она уже поняла, что дома можно расслабиться, и носила простые домашние наряды, которые нашла в шкафу. Тёмно-синее, мягкое, с длинными рукавами, без дурацких подушек и бантов. Платье пахло лавандой — Меланья, видимо, перекладывала его сушёной травой.

Она быстро глянула в зеркало — светлые волосы растрепались, серые глаза смотрели устало, но не больно, а так, с лёгкой поволокой, как после долгого дня. На лбу остался след от пальца, которым она подпирала голову — Тоня потёрла его, улыбнулась собственному отражению.

— Зови в гостиную. Я сейчас.

Она вышла в коридор, прошла по скрипучим половицам. Дом жил своей жизнью — где-то тикали часы, где-то скрипела дверь, где-то в подвале ворковал голубь. Тоня уже начинала привыкать к этим звукам, они становились родными, как шум трамвая за окном в её прошлой жизни.

Демид стоял посреди гостиной, держа в руках скромный букет полевых цветов — ромашки, васильки, колокольчики, даже несколько веточек душицы, от которых пахло мёдом и летом. Никаких тебе оранжерейных роз, никакой вычурности. При виде Тони он поклонился спокойно, без лишней суеты.

— Кира Петровна, добрый день. Простите, что без приглашения. Подумал, может, не прогоните. — Голос низкий, спокойный, без заискивания.

Тоня улыбнулась — искренне, даже не притворяясь. В этом парне чувствовалась уверенность, которая не нуждалась в громких словах. И пахло от него не дорогим одеколоном, как от князя, а чистым потом, кожей и чем-то ещё — лошадьми, наверное, или свежим сеном.

— Здравствуйте, Демид Фёдорович. Садитесь, чаю выпьем. Меланья, тащи поднос.

Но женщина и без её понуканий уже бежала впереди паровоза, и через минуту в гостиной снова появился поднос — чайный «полдник» на две персоны: заварник, чашки, блюдце с пирожками, тарелка с мёдом. Всё зазвенело, застучало, запахло мятой и выпечкой.

Демид сел, положил цветы на край стола, чуть подвинув вазу с сухоцветами. Руки у него широкие, крепкие.

— Я узнать хотел, как прошёл совет, — спокойно начал он, глядя на Тоню светлыми глазами. — Говорят, вы там всех удивили. Даже Аристарх Викторович, говорят, рот открыл и забыл закрыть.

Тоня хмыкнула, усаживаясь напротив и откидываясь на спинку дивана. Диван старый, пружинистый, и приятно пружинил под тяжестью.

— Можно и так сказать. Развеселила их, наверное. Месяц дали на ознакомление. Потом решат, гожусь я или нет.

Демид кивнул, отхлебнул чай. Чай горячий, мятный, и пар поднимался к потолку, кружился в луче солнца.

— Месяц — время достаточное, чтобы вникнуть. Если правильно использовать.

— А вы бы как использовали? — Тоня посмотрела на него с интересом, откусывая пирожок. Пирожок сдобный, с хрустящей корочкой, и таял во рту. — Экзамен, что ли, устраиваете?

Демид чуть усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки:

— Я бы начал с людей. С теми, кто на местах работает, кто реально дело знает. Бумаги — это хорошо, но бумаги можно и подделать. А люди — они либо врут, либо нет. И если с ними поговорить по-человечески, они многое расскажут. Иногда больше, чем хотят.

Тоня внутренне насторожилась. Умён, однако. И не просто умён — себе на уме. Таким в девяностых цены бы не оказалось.

— И к кому бы вы пошли?

— К мастерам. — Демид отставил чашку, положил руки на колени. — На заводе есть старики, которые ещё вашего деда помнят. Они всё про производство знают — где брак, где подмена, где воровство. Им доверять можно. Они не продажные. И, если честно, ждут, когда новая хозяйка проявит интерес.

— А вы сами, Демид Фёдорович? Вы ж на станции начальник. Откуда таких людей знаете?

Он улыбнулся открыто, без тени фальши, и эта улыбка сделала его лицо почти мальчишеским:

— Станция с заводами связана. Грузы, поставки, люди ездят. Волей-неволей всех перезнакомишь. Да и сам я из рабочих, отец на заводе всю жизнь проработал, мать на кухне в столовой. Меня там до сих пор помнят. И, знаете, не забывают.

Тоня смотрела на него и видела: простой, но не простоватый. Умный, толковый, без дураков. Таким можно доверять. В девяностых такие в начальники выбивались, а не по подворотням шлялись.

— Спасибо, Демид Фёдорович, — поблагодарила она серьёзно, глядя ему прямо в глаза. — Это дельный совет. Я подумаю. И, скорее всего, последую.

Он кивнул, отхлебнул чай. Помолчал, потом спросил осторожно, чуть наклонив голову:

— А как вы сами, Кира Петровна? Говорят, вы в поезде... неважно себя чувствовали. Я волновался, если честно.