Тётка с багажом, или билет в молодость! - Кахр Ирин - Страница 17

Она помолчала, глядя в чужие усталые глаза, и внутри кольнуло так остро, что даже заныло под ложечкой. Не её боль — нет, Кирина. Но от этого не легче.

— Обещаю: постараюсь всё поправить. Твоё дело, заводы, людей этих... разберусь. Я, знаешь, людей насквозь вижу. И уж если взялась — доведу до конца.

В кармане халата завибрировал сфер-шар. Едва Тоня ответила, внутри засветилось, и через секунду из шара донёсся взволнованный голос профессора Яра, такой громкий и радостный, что Тоня невольно отодвинулась.

— Кира Петровна! Кира Петровна! Вы не представляете! Заработало! Всё заработало благодаря вашей идее! — Голос учёного звучал на грани истерики, но той приятной истерики, когда человек на грани счастья, а не срыва.

Тоня улыбнулась — невольно, просто от того, как искренне радовался этот чудаковатый человек, похожий на её старого научного руководителя.

— Рада за вас, Ярослав Ильич. А что именно заработало?

— Всё! Мотор! Я изменил угол лопастей, как вы сказали, добавил второй контур, и он выдаёт мощность на сорок процентов выше! Сорок процентов! Вы должны это увидеть! Приезжайте скорее!

— Хорошо, хорошо, — Тоня невольно рассмеялась, чувствуя, как её собственное настроение поднимается из глубокой ямы уныния. — Диктуйте адрес.

Через час, затянутая в корсет, который сдавливал рёбра с такой силой, что каждый вдох давался с трудом, Тоня стояла у зеркала, пока Меланья закалывала её волосы. Экономка действовала ловко, быстро, но Тоня всё равно чувствовала, как каждая шпилька впивается в кожу, как туго натянутые пряди тянут голову назад.

— Барышня, а вы надолго? — спросила женщина, поправляя воротник платья.

— Не знаю, — Тоня поморщилась, когда очередная шпилька вонзилась в затылок. — На сколько хватит терпения профессора. И моей спины. Этот корсет, кажется, задушит меня раньше, чем я доеду.

Меланья хихикнула, затягивая последний узел, и отошла.

— Готово, барышня. Хоть на бал.

— На бал не надо, — Тоня поправила декольте, которое всё равно норовило вывалиться, и открыла шкаф. В шкафу висело несколько маменькиных платьев — тёмно-синее, в котором она была на совете, бордовое, зелёное, серое. Тоня перебрала их, остановилась на тёмно-зелёном, с длинными рукавами, без турнюра. — Вот это. Новомодные наряды мне ещё в столице надоели — подушки да банты! У маменьки хоть вещи удобные.

Она натянула платье, и повертелась перед зеркалом. Ткань тяжёлая, шёлк прохладный, сидит хорошо — и главное, никакой дурацкой подушки на спине. Поверх накинула тёплую шаль — дождь за окном хоть и перестал, но сырость чувствовалась даже в комнате.

Меланья уже держала наготове туфли — те самые, на высоких шпильках, в которых Тоня ездила в совет.

— Нет, нет, — Тоня покачала головой. — Принеси-ка другие, попроще и пониже. А то на этих я себе шею сверну, ещё до Академии не доеду. С платьями-то я разобралась, теперь про обувь надо подумать. Вчера было не до того — волновалась, торопилась, а сегодня можно и спокойно собраться.

Экономка принесла туфли на низком устойчивом каблуке. Тоня надела их, прошлась по комнате. Ну слава богу, намного лучше. Вот теперь она чувствовала себя почти человеком, а не манекеном, которого нарядили на выставку.

Экипаж ждал у крыльца, лошади нетерпеливо перебирали копытами, от их шкур поднимался пар. Пахло мокрой кожей, сеном и ещё чем-то неуловимым. Тоня забралась во внутрь, кутаясь в шаль, и они тронулись.За окном поплыли улицы Звениграда — старые дома с черепичными крышами, вывески на местном языке, редкие прохожие в тёмных пальто, с зонтами.

Тоня смотрела на проплывающие улицы и думала. У себя в мире она хотя бы понимала, где находится, что читать, кому верить. А здесь — ни буквы не разобрать, ни людей не понять. Разве вот сейчас, по дороге к профессору, к механизмам, к тому, что она хоть немного понимала, она чувствовала себя чуть увереннее. Техника — она же везде техника.

Академия Маготехники оказалась старым зданием из серого камня, с узкими стрельчатыми окнами и массивными дубовыми дверями, окованными железом. Внутри пахло сыростью, мелом и ещё чем-то кисловатым — может, реактивами, а может, просто запустением. Тоня вспомнила вокзал — там было шумно, многолюдно, пахло углём и потом. И здание совета — чинное, богатое, с кожаными креслами и запахом дорогого табака. А здесь чувствовалась настоящая рабочая атмосфера, без аристократического лоска, и это Тоне даже понравилось.

Она уже собралась искать, куда идти дальше, когда из-за угла вынырнул молодой человек в заляпанном лабораторном халате. Увидев Тоню, он остановился, вытаращил глаза, потом спохватился, поклонился, попутно утопив взгляд в Тонином декольте.

— Вы, наверное, Кира Петровна? — спросил он, и в голосе послышалось откровенное любопытство. — Профессор Яр просили встретить, сказали, что вы придёте. Я провожу.

Пока шли по коридору молодой человек молчал, и то и дело косился на неё, задерживая взгляд на груди. Тоня внутренне усмехнулась: «Вот кому до лампочки, что я гений».

Он даже руку подал, когда они подошли к узкой винтовой лестнице в подвал, и помог спуститься, придерживая за локоть дольше, чем требовалось. Довёл до двери лаборатории, посторонился, пропуская вперёд, и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, когда из глубин помещения вдруг донеслось громогласное:

— Кира Петровна?! Это вы? Идите сюда! Скорее! Я здесь!

От звука профессорского голоса лаборант дёрнулся, и, бросив на Тоню испуганный взгляд, быстро зашептал:

— Я пойду, я там... у меня дела...

И исчез наверху, едва не споткнувшись на первой же ступеньке.

Внизу, в подвале, стояла жара — не та, приятная, от камина, а какая-то удушливая, техническая. Пахло окалиной, озоном и ещё чем-то сладковатым, похожим на горелое масло. Здесь явно что-то постоянно искрило, и в воздухе висела мелкая металлическая пыль, которая оседала на одежде и скрипела на зубах.

— Кира Петровна! — Ярослав Ильич выскочил навстречу из-за массивной конструкции, напоминающей паровой котёл, но с какими-то дополнительными трубами, артефактами и мерцающими кристаллами по бокам. Учёный выглядел так, будто не спал всю ночь — под глазами залегли тени, волосы торчали во все стороны, очки сидели на самом кончике носа, галстук съехал набок. Но глаза горели таким бешеным огнём, что Тоня невольно улыбнулась. — Идите сюда! Смотрите! Смотрите!

Профессор подхватил её под локоть, даже не спросив разрешения, и подвёл к механизму. Рука у учёного оказалась горячей и немного дрожала — от волнения, от кофе, от бессонницы.

— Я изменил угол лопастей, как вы сказали! И добавил второй контур! — Ярослав Ильич дёрнул за рычаг, и механизм загудел, зашипел, выпустил облачко пара, а потом заработал ровно, без перебоев, с таким мерным урчанием, что Тоня невольно заслушалась. — Смотрите! Сорок процентов! Сорок!

Тоня присвистнула, и свист получился громким, даже чуть неприличным для барышни. Она подошла ближе к механизму, чувствуя, как от него исходит жар, как вибрируют трубы под пальцами. Артефакты по бокам мерцали синим светом, и в этом свечении было что-то живое, почти разумное.

— Мощность выросла на сорок процентов! — кричал учёный, перекрывая шум, и его голос отражался от каменных стен. — А расход топлива сократился вдвое! Вы гений! Настоящий гений! Я говорил коллегам, никто не верил, а вы — и вот!

— Да я просто книжку читала, — отмахнулась Тоня, но внутри приятно защемило — всё-таки приятно, когда тебя хвалят, даже если хвалят за то, что ты случайно ляпнула на вокзале.

Они проговорили больше часа. Ярослав Ильич показывал чертежи, разложенные на длинном столе, испещрённые непонятными символами и формулами. Объяснял принципы работы, тыкая пальцем в разные узлы механизма, жаловался на отсутствие финансирования, на то, что управляющий логистикой вечно режет сметы, на то, что молодые стажёры не хотят работать руками, а только шарами магическими. А Тоня слушала, вникала, задавала вопросы — иногда такие точные, что Яр замирал и смотрел на неё с восхищением.