Пламя ада - Мола Кармен - Страница 17

– Ты утомлен дорогой. Почему бы тебе не вздремнуть перед ужином? Если что-нибудь понадобится, попроси Эрмелинду.

Я не слышал, как она подошла, но, обернувшись, увидел, что позади меня стоит рабыня. Моим первым порывом было не желание, а восхищение: никогда прежде я не видел женщины такой ошеломляющей красоты. Ее зеленые глаза сияли в темноте коридора, а ритуальные шрамы на лице были похожи на созвездия. Казалось, что на коже Эрмелинды начертана карта звездного неба. Под облегающим платьем легко угадывались округлые формы. Она была черной весталкой, африканской жрицей.

– Она здесь не для того, чтобы ты ей поклонялся, а для того, чтобы прислуживать тебе, – пошутил мой друг, заметив, как я смутился.

Эрмелинда молча взяла у меня багаж и ушла, не дав возможности услышать ее голос.

Я прошел в ванную комнату, где была искусно устроена система подачи горячей воды – она лилась из лейки, установленной над ванной. Невероятно приятные ощущения! Я привел себя в порядок и лег, но уснуть мне не удалось: присутствие Эрмелинды витало в воздухе, и волнение от предстоящей встречи не давало мне закрыть глаза. Лежа в кровати, я вспомнил о взрыве чувств, который описывал своему другу, когда пытался дать определение любви. Однако я уже не был неопытным юношей: годы превратили меня во взрослого мужчину… и мне не хотелось признавать, что я еще способен испытывать столь бурные эмоции.

Лишь за ужином я узнал, что был не единственным гостем. Рядом со своим другом я увидел трех незнакомцев. Они поднялись со своих мест, когда я вошел в гостиную.

– Неужели мы так сильно изменились? – спросил мужчина с фиолетовым пятном на лице.

В моей памяти начали мелькать образы. Нет, это невозможно…

– Меченый?..

– Забудем о прозвищах. Теперь я предпочитаю, чтобы меня называли по имени.

И он представился. Двое других последовали его примеру. Про себя я продолжил звать их Высоким и Битой Губой. Меня охватила невероятная радость, когда я понял, что передо мной друзья детства. Беседа, полная шуток и веселых историй, текла свободно, будто с нашей последней встречи в Мадриде и не прошло столько лет. Каждый рассказал о себе. Так я выяснил, что Битая Губа живет в Америке. Он был в тесных отношениях с Южным правительством, которое боролось за сохранение рабства.

Высокий управлял кофейными плантациями моего друга.

– Не поверишь, – сказал мне Меченый смеясь. – Я теперь полицейский в Мадриде.

Мы весело рассмеялись. Я не задавался вопросом о цели этой встречи или о том, насколько неподходящее место выбрал мой друг, чтобы собрать всех нас за столом. Не вспомнил я и об истории, как Меченый замучил зубодера. Сытный ужин сопровождался большим количеством вина и рома. Нами овладел почти животный восторг от того, что вопреки всему мы выжили, словно вышли живыми из битвы, а другие остались лежать на поле брани. Мой друг улыбался, видя наше оживление. Он сказал, как счастлив, что мы смогли собраться все вместе. Однако это был не единственный подарок, который он для нас приготовил.

Поздно вечером, когда алкоголь уже притупил наши чувства, в зал вошли четыре женщины и трое мужчин: обнаженные, демонстрирующие свои идеальные тела. «Они ваши», – сказал он нам. Раздался смех, и Высокий приказал одной из женщин сесть к нему на колени. Среди них была и Эрмелинда – сияющая, с картой звездного неба на лице. Она села рядом со мной и положила мою руку на одну из своих грудей. Я вздрогнул и сжал пальцы, словно меня ударило током. Мне не хотелось обладать ею таким образом, но вечер совершил поворот, и мне уже было не выбраться. Я видел, как Меченый целовал одну из женщин. Битая Губа стал освобождаться от своей одежды. Высокий стучал по скатерти столовыми приборами, поощряя нас развлекаться. Рабы не оказывали сопротивления; напротив, они сами искали наши рты, нашу наготу.

Помню, тогда я впервые задумался над дилеммой рабства. До этого дня я не видел никаких моральных препятствий тому, чтобы нам прислуживали африканцы или китайцы. У меня самого были слуги: так было принято. Я слышал истории о жестоком обращении с рабами на сахарных заводах, но жил в Гаване и не видел ничего подобного. У меня не было случая узнать об этом несправедливом устройстве жизни. Но в ту ночь я не мог оторвать глаз от чернокожих мужчин и женщин, полностью подчиненных воле белых людей.

На этом я должен бы закончить свой рассказ, воспоминания причиняют мне боль, но я не хочу, чтобы трусость, сопровождавшая меня всю жизнь, руководила мной и на страницах книги, которую я пишу.

Вот что тогда произошло, вот что я совершил.

В комнате, освещенной мерцающим светом камина, с запотевшими от влажности окнами, разыгралась настоящая вакханалия. Меченый, Высокий и Битая Губа поочередно возлежали с разными женщинами, иногда с несколькими одновременно. Я попытался уйти, но Эрмелинда меня удержала:

– Если ты уйдешь, в этом обвинят меня, – это были первые слова, которые я от нее услышал.

Эрмелинда уселась мне на колени и стала покрывать поцелуями мою шею. Я пытался сопротивляться, но возбуждение взяло верх, и вскоре я ответил на ее поцелуи, позабыв обо всем, что происходило вокруг. О стонах и вздохах удовольствия, заполнявших комнату. До тех пор пока не раздался крик. Я отстранился от Эрмелинды и увидел своего друга в окровавленной рубашке. Его лицо перекосила гримаса ярости. Сперва я подумал, что произошел несчастный случай, но потом заметил в его руке нож.

Он вонзал его снова и снова в грудь мужчины, корчащегося от боли на столе. На его черной коже зияли раны. Кровь заливала стол и стекала на пол. Слова застряли у меня в горле, не в силах вырваться наружу. Я просто не мог закричать. А Высокого, Битую Губу и Меченого будто подхватили волны вспыхнувшего насилия и повлекли за собой. Они подкрепляли удовлетворение своей чувственности яростной злостью, обрушивая на несчастных удары ножей и палок. Одна из женщин упала на пол и поползла, но кто-то стал бить ее по спине отломанной ножкой стула. Другой мужчина взвыл от боли – изо рта его торчала рукоятка ножа. Эрмелинда обняла и поцеловала меня.

– Не оставляй меня, – взмолилась она.

Я понял: от меня зависит ее жизнь. Только я решал, что делать с ее телом.

– Остановитесь! – закричал я товарищам.

Но никто не ответил. Они, точно падальщики, не могли утолить свой голод и продолжали избивать, ранить и унижать находившихся в комнате чернокожих мужчин и женщин. Один из рабов выбежал из зала. Это было несложно, и я удивился, почему другие этого не сделали. Однако, как только раб переступил порог, раздался выстрел. И я понял: они знали, что ждет за дверью. В жестокой оргии у них все же оставался шанс выжить.

Я схватил Эрмелинду за руку, чтобы увести к себе в комнату.

– Отпусти ее.

Обернувшись, я увидел налитые кровью глаза своего друга.

– Я не хочу здесь находиться.

– Однажды захочешь. Однажды ты захочешь узнать, каково это.

– Вы больны! Я не позволю вам причинить ей вред!

– Ты не можешь мне помешать. Твоя жизнь в моих руках: готов ли ты потерять все, что у тебя есть?

Какой-то мужчина схватил меня за руку. Должно быть, он стоял снаружи и следил, чтобы никто не покидал комнату. Он оторвал меня от Эрмелинды и потащил прочь, в мою спальню. Я кричал и пытался вырваться, но бесполезно. Уходя, он закрыл дверь, но я не услышал звука защелки. Это было ни к чему – куда я мог сбежать? Я был на сахарном заводе, затерянном среди джунглей далеко на востоке страны.

Когда первое потрясение улеглось, я вспомнил слова моего друга: «Твоя жизнь в моих руках: готов ли ты потерять все, что у тебя есть?» – и мне вдруг стало предельно ясно: мои достижения на острове – дело его рук. Положение в кубинском обществе, деловые успехи, комфортная жизнь были сотканы им, словно гобелен. Он мог без труда как дать мне все, так и отнять. Кто станет меня слушать в Гаване? Кому поверят: незнакомцу – или одному из самых влиятельных людей на острове?